С одной стороны тянулись деревянные заборы и склады, с другой стояли редкие дома. Прохожих почти не было. Ни толпы, в которой можно затеряться, ни лавок, куда удалось бы зайти, ни извозчиков.

Прекрасно. Просто прекрасно.

Я прошёл несколько шагов, восстанавливая дыхание и поправляя одежду. До ближайшего поворота было далеко. Бежать на глазах у всех не позволяло достоинство, а скрываться здесь было негде.

Из арки донёсся топот. Кто-то свистнул. Кажется, господа окончательно отбросили приличия.

Рука машинально легла на рукоять терцероля. Пришлось себя одёрнуть. Стрелять было нельзя, а разговаривать — не хотелось. Особенно после позорной погони.

Да и что-то мне подсказывало, что встреча на пустыре грозит окончиться не только лишь разговорами. А мне в тюрьму нельзя. Ни в околоток, ни тем более на каторгу. Я оглядел пустую улицу, прикидывая, успею ли добраться до перекрёстка, и уже собирался плюнуть на достоинство, когда из-за угла вынырнула чёрная карета с наглухо задёрнутыми занавесками.

Экипаж катил быстро. Я отступил к обочине, пропуская его, однако кучер натянул вожжи. Карета остановилась возле меня так резко, что лошади недовольно вскинули головы.

Кучер повернулся на козлах и я, в который уже раз за сегодня, приглушённо выругался.

Правда, на этот раз, скорее радостно.

Я узнал кучера. Именно он ночью вёз нас с Ольгой из «Белого волка».

Мужчина посмотрел сначала на меня, затем на показавшихся из арки преследователей. Те уже не шли, а почти бежали.

— Полезайте, ваше благородие.

Я не стал спрашивать, откуда он взялся и куда направляется, а просто вскочил на подножку, распахнул дверцу и втиснулся внутрь.

Кучер хлестнул лошадей, и карета рванула с места, да так, что меня бросило на сиденье. За окном раздались возмущённые крики. Кто-то попытался догнать экипаж, но быстро отстал.

Я перевёл дух и с облегчением рассмеялся.

— Ольга, кажется, вас послало само провидение… Ой…

На скамье напротив сидела не Ольга.

Из полумрака на меня смотрел сухой старец в чёрной рясе. Руки он сложил на набалдашнике простой деревянной трости, седая борода лежала на груди.

Старец внимательно осмотрел меня, слегка наклонил голову и проговорил:

— Здравствуй, сын мой. Меня зовут отец Филарет. Мы с братьями хотели бы поговорить с тобой.

Я прикрыл глаза и тяжело вздохнул.

Опять церковники… Может, стоило остаться на улице?

В конце концов, дуэль — не так уж и страшно…

Немного придя в себя, я выпрямился на сиденьи и посмотрел на отца Филарета.

— Выглядит так, будто вы за мной следите.

Старец пожал плечами.

— А ты, сын мой, будто бы тому не рад?

Я покосился на задёрнутую шторку, за которой остались Вишневский, братец покойного Завадского и ещё двое господ. Карета уже свернула с пустынной улицы, и теперь за окном теснились обычные петербургские дома.

— Именно сейчас — пожалуй, что и рад. Но если взять в общем…

— Христос терпел — и нам велел. Так что и тебе придётся, сын мой.

Я хмыкнул. Ответов от него, разумеется, можно было не ждать. Вопросов тоже. А говорить всё, что я думаю о людях, превративших слежку в проявление заботы, было себе дороже. Иногда лучше промолчать.

Карета долго кружила по улицам. Судя по тому, как менялся стук колёс, мы успели побывать и на брусчатке, и на деревянных мостовых, и в грязи. Занавески были задёрнуты, а пытаться запоминать повороты не имело смысла — я слишком давно не был в городе, да и пока жил в нём, не сказать, что знал Петербург досконально. Так что если отец Филарет намерен был меня запутать, это ему удалось.

Наконец, колёса загрохотали по деревянному мосту, потом под ними снова захлюпала грязь. Карета сделала ещё несколько поворотов и остановилась.

— Приехали, — сказал Филарет.

Он кивнул на дверцу.

Я выбрался наружу и лишь тогда понял, куда меня привезли.

— Кладбище? Смоленское…

— Вижу, долгая дорога не сбила тебя с толку.

— Пока не знаю. Вы же меня сюда не хоронить привезли?

Филарет пропустил вопрос мимо ушей. Он неспешно сошёл с подножки, опёрся на трость и поковылял к небольшой часовне, притулившейся в стороне от главных дорожек. Кучер дождался, пока мы отойдём, чтоб не запачкать нас грязью, и тронул лошадей.

На кладбище было безлюдно. Между могилами тянулись мокрые дорожки, От канав и ближайшей речки тянуло сыростью. Кажется, недавно тут прошёл дождь. Всегда удивлялся, как выборочно погода играла с Петербургом, и этот раз был не исключением.

Мы шли вглубь кладбища, и я едва поспевал за, казалось бы, хромым и опирающимся на трость Филаретом. Мне бы так в его годы…

Впереди показалась часовня — простая деревянная постройка с двускатной крышей и маленькой главкой под крестом. Филарет простучал тростью по настилу перед ней и толкнул дверь. Та со скрипом отворилась, пропуская его внутрь. Мне не оставалось ничего, кроме как проследовать за ним. Переступив порог, я на миг задержался, оглядываясь по сторонам.

Помещение, как ему и следовало, пропахло воском, сырым деревом и ладаном. Перед иконами стояли тонкие свечи и теплились лампадки. Пожилой служка ковырялся у свечного ящика. На наше появление он никак не отреагировал, лишь посторонился и отвернулся, старательно не глядя на нас.

Филарет проследовал вглубь помещения, открыл неприметную дверцу и скрылся за ней. Служка продолжал ковыряться со свечами, словно целые процессии таинственных гостей здесь появлялись ежедневно. Я пошёл следом за Филаретом.

За дверью оказалась тесная комната с одним крошечным окошком под потолком. Здесь уместились стол и три стула. На стене висела икона. Больше не было ничего. А вот люди — были. Рассевшись на стульях за столом, нас ждали ещё двое старцев.

Отец Филарет уселся между ними на свободный стул, положил обе ладони на набалдашник трости и замер. Мне, по всей видимости, предлагалось стоять, как нашкодившему школяру перед учителями гимназии.

Ну что ж, постоим.

Некоторое время мы разглядывали друг друга.

Слева от Филарета сидел высокий старик с длинным узким лицом и совершенно белой бородой, аккуратно расчёсанной надвое. Его чёрная ряса была чиста, на груди висел тяжёлый серебряный крест. Руки лежали на столе неподвижно, и лишь большие тёмные глаза на высохшем лице медленно осматривали меня с головы до ног.

Второй был ниже и тучнее. Он дышал тяжело, с присвистом, и постоянно тёр большим пальцем край медного наперсного креста. Взгляд у него был тяжёлый и недовольный, как у чиновника, которому принесли неправильно составленное прошение.

Интересная собралась компания. И что им всем так срочно от меня потребовалось?

Старцы продолжали меня так пристально разглядывать, что я даже почувствовал себя неловко. Мой сюртук измялся во время бегства, шляпу я мял в руках, подобно Ерофеичу, а на сапогах осталась дворовая грязь. Вид у меня был не самый внушительный, но тут уж как есть. Побегай они по дворам, выглядели бы не лучше.

Пауза затянулась. Я понемногу начал терять терпение и первым нарушил молчание.

— Святые отцы, — довольно дерзко начал я, обведя взглядом собравшихся, — кажется, вы хотели со мной о чём-то поговорить?

Филарет кивнул.

— Хотели, сын мой. И я, и братья мои.

— А имена у этих братьев имеются?

То ли смелости я набрался, то ли наглости… Похоже, всё же второго.

— Есть, как не быть, — ответил Филарет. — Да только тебе они без надобности. Многие знания — многие печали.

— Допустим, — я покорно кивнул. — Но давайте тогда перейдём к делу, святейшие господа. Я очень благодарен, что вы выручили меня из довольно щекотливого положения, однако у меня на сегодня остались ещё дела, и если…

— Помолчи, — резко оборвал меня Филарет.

Он сказал это совсем негромко, но столь внушительно, что язык я прикусил. Снова воцарилась тишина. В комнате стало слышно тяжёлое дыхание тучного старца.