В соседней комнате заиграли музыканты. Елизавета Петровна взяла Вареньку под руку и повела слушать, не забыв позвать нас всех следом. Павел Васильевич охотно подчинился и увлёк с собой Завадского. Я задержался у двери, пропуская их вперёд.

Завадский прошёл мимо, не повернув головы. Однако по тому, как напряглась его челюсть, я понял: наш разговор ещё не закончен.

Следующие полчаса Варенька оставалась рядом с тётушкой. Подойти к ней наедине не получалось, да и особой необходимости не было. Знакомство состоялось, а моё мнение о женихе вряд ли могло её обрадовать.

Гости понемногу начали разъезжаться. В передней чаще хлопали двери, из гостиной исчезло несколько пожилых дам, зато возле карточных столов стало теснее. Бергера усадили играть. Он успевал спорить с партнёрами, пить вино и слушать человека, который настойчиво шептал ему что-то на ухо.

Я отошёл к окну. За стеклом отражались свечи и гости, улицы почти не было видно. Мне хотелось воздуха, но открывать окно в чужом доме посреди приёма я не решился.

— Дубравин.

Завадский остановился рядом, плечом ко мне, и тоже посмотрел в тёмное стекло. Павла Васильевича возле него уже не было. Варенька с тётушкой стояли в другой гостиной, у музыкантов.

— Ваше сиятельство.

— Не думайте, что сегодняшняя встреча что-нибудь меняет. За смерть брата вы ответите.

Он говорил тихо. Издали могло показаться, что мы обсуждаем погоду или музыку. Только бокал в его руке слегка дрожал.

— Я уже ответил.

За тот выстрел я лишился привычной жизни, покинул столицу и отправился в имение, о существовании которого прежде предпочитал не вспоминать. Последствия той дуэли преследовали меня до сих пор. Рассказывать всё это Завадскому я не собирался. В конце концов, его брат вызвал меня сам, и сам же настоял на том, чтоб стреляться до смерти. Мне что, чувствовать себя виноватым за то, что я его застрелил?

— Нет, — процедил он. — Ещё нет.

Я повернулся к нему. Завадский продолжал смотреть в окно, но заметил движение и, наконец, встретился со мной взглядом.

— Если у вас имеются претензии лично ко мне, я готов ответить на них в любое время. На любом оружии и в любом месте, — спокойно проговорил я. — Хоть прямо сейчас.

После таких слов ему не оставалось ничего, кроме как вызвать меня. Всё остальное было пустой болтовнёй, сколько бы угроз он ни произнёс вполголоса.

Завадский поставил бокал на подоконник. Я ждал. Он провёл пальцами по краю перчатки, затем отступил.

— Я подумаю.

— Не затягивайте.

Он резко повернулся и ушёл. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за дверью.

— Не вызовет, — сказал Бергер у меня за спиной.

Я обернулся. Граф держал в каждой руке по бокалу и один протягивал мне.

— Ты давно здесь стоишь?

— Достаточно, чтобы услышать ваш разговор. — Он дождался, пока я возьму вино, и встал рядом. — Не будет никакого вызова. Кишка у него тонка. Он трус и встать против тебя с пистолетом не решится.

Завадский уже исчез из виду. Я отпил вина.

— И какова тогда цель его угроз? Я считал, что он хочет спровоцировать меня на вызов.

— Как я уже сказал, — Бергер глотнул вина, задумчиво глядя вслед заводскому, — для дуэли он жидковат. А вот пуля в спину, нож в печень, кистень в тёмном переулке… У графа хватает денег, а в Петербурге хватает лихих людей. На твоём месте я бы оглядывался. Он явно желает твоей смерти.

Я пожал плечами.

— Столько уже таких было…

Бергер фыркнул, едва не расплескав вино.

— Я знаю, что ты, мой друг, не промах. Но всё же постарайся быть осторожнее.

Он говорил почти весело, но смотрел при этом на дверь, за которой исчез Завадский. Я тоже туда посмотрел.

Может, и правда, вызвать его на дуэль да продырявить? Одним выстрелом столько проблем решу… Да и Варенька наверняка будет благодарна…

Я усмехнулся своим мыслям, и, хлопнув Бергера по плечу, отправился дальше делать свою скучную, но такую необходимую церковникам работу.

Надеюсь, этот вечер надолго не затянется…

И, будто бы в насмешку над моими надеждами, из соседнего зала раздался истошный женский крик — и я, к своему удивлению, узнал в кричавшей Варенькину тётушку. К воплю тут же присоединилось ещё несколько голосов, а в комнату со всех сторон устремились слуги.

Я выругался и, отставив бокал, поспешил на звук.

Я выскочил в соседнюю гостиную и едва не сшиб с ног пятившегося к дверям лакея.

Посреди комнаты лежал человек.

Тот самый дородный господин с выбеленным лицом, которого я заметил вскоре после приезда. Теперь он казался ещё бледнее. Напудренный лоб блестел от пота, рот был открыт, ноги колотили по паркету. Одна туфля уже слетела и валялась в нескольких шагах.

Вокруг образовался широкий круг. Мужчины старались разглядеть, что происходит, не приближаясь к лежащему, дамы жались к стенам. Елизавета Петровна стояла у двери, прижав ладонь к груди. Варенька была рядом с ней — целая, невредимая, и не такая испуганная, как все остальные. Ну да. У деревенской барышни нервы покрепче, чем у большинства присутствующих матрон…

— Врача! — крикнул кто-то. — Господа, есть здесь врач?

Я перевёл дух.

Слава богу, ничего дурного не случилось, просто человеку стало плохо. Немудрено. После жары, духоты и выпитого вина на таких приёмах кто-нибудь непременно падал в обморок. Правда, обычно это делали молодые барышни, а не здоровенные мужики, но всякое бывает. Я-то уже успел о чём-то совсем плохом подумать…

Слуги раздвигали гостей, пытаясь дать упавшему больше воздуха, откуда-то из соседней комнаты спешил посол. Хозяину дома полагалось распорядиться помощью, успокоить остальных и сделать вид, что вечер ещё можно спасти.

В общем, ничего интересного.

Я уже собирался вернуться к Бергеру, когда внутри что-то шевельнулось. По спине пробежал знакомый холодок, от которого волосы на затылке встали дыбом. Я остановился, действуя, скорее инстинктивно, чем осознанно, потянулся Даром — и вздрогнул.

В человеке на полу тлел огарочек.

Слабый, едва заметный на краю восприятия. Но ошибиться я не мог. Слишком часто мне приходилось это чувствовать, особенно — за последнее время.

— Назад! — крикнул я, бросаясь к упавшему.

Меня не услышали. Или не поняли.

Посол уже подошёл к лежащему и наклонился, обращаясь к нему по-немецки. Дородный господин перестал дёргаться. На мгновение его тело обмякло, руки безвольно легли на паркет…

А затем он вскочил.

Резко, неловко, будто его рванули вверх за невидимую верёвочку. Из распахнутого рта вырвался хриплый рык, руки вытянулись вперёд… Посол попятился, но мертвяк уже бросился на него.

Женский визг ударил по ушам. Гости шарахнулись в стороны. Кто-то опрокинул столик, зазвенело стекло…

Я сунул руку под фрак.

Являться на приём с огнестрельным оружием было, мягко говоря, не принято. Сабля при мундире ещё могла сойти за часть наряда. Карманный пистолет — уже нет. Но за последние месяцы я слишком хорошо усвоил, что приличия плохо останавливают и разбойников, и мертвяков. Поэтому, заказывая фрак, попросил портного внести в его конструкцию некоторые усовершенствования. Портной спорить не стал, хоть и посмотрел на меня, как на блаженного, лишь прибавил к счёту ещё несколько рублей. В тот момент мне и самому казалось, что я перестраховываюсь…

Однако, как выяснилось, я оказался прав.

Пальцы сомкнулись на рукояти терцероля, скрытого в потайном кармане, замаскированном особенностями кроя костюма. Выхватив пистолет, я бросился вперёд.

Мертвяк уже вцепился послу в плечи. Тот удерживал его за грудь обеими руками, пытаясь оттолкнуть, но тварь тянулась к лицу, щёлкая зубами. До лица посла мертвяку оставалось не больше ладони. Сейчас он как следует дёрнется, и…

Подскочив сбоку, я ухватил мертвяка за воротник и рванул на себя. Тварь оказалась тяжелее, чем выглядела, однако стояла неудобно и равновесия не удержала. Мне удалось оторвать её от посла и отшвырнуть к опрокинутому столику. Мертвяк рухнул на колени, однако тут же упёрся ладонью в пол и развернулся ко мне.