М-да.

Собравшись, я с тоской глянул на гору оружия, лежащую на кровати. В Петербурге не принято ходить по улицам, вооружившись для небольшой войны. И если сабля при дворянском платье никого бы особенно не удивила, то двустволка на плече и дуэльные лепажи в кобурах хоть и однозначно сделали бы меня звездой сегодняшнего вечера, однако закончиться он вполне мог в околотке.

Петербург считался безопасным городом. По крайней мере в том, что касалось мертвяков.

В остальном же…

Я взял терцероль, проверил заряд и сунул его во внутренний карман жилета. Мизерикордия привычно скользнула за голенище сапога. За эти месяцы я привык ходить вооружённым и изменять этой привычке не собирался даже здесь.

Я ещё раз оглядел себя в зеркале, поправил воротник и вышел в коридор.

Где и столкнулся с Анной Ильиничной, которая, судя по всему, поджидала там именно меня.

Тётушка медленно осмотрела начищенные сапоги, сюртук, жилет и шейный платок, потом шумно втянула носом воздух и неодобрительно покачала головой.

— Нарядился-то… И надушился. Опять к своему Бергеру бежишь, да?

Я попытался было объяснить, что собираюсь всего лишь повидаться с несколькими знакомыми, однако тётушку уже было не остановить.

— Бергер… Бергер… Тоже мне, дворянин… Потаскун и сводник твой Бергер, а не граф и меценат. Думаешь, я не знаю, чем вы там занимаетесь? В карты играете, пьянствуете да девок лапаете. А ты потом ещё и на дуэлях за него дерёшься! Запомни, Сашка, Бергер — очень плохая компания. Не доведёт он тебя до добра!

Я промычал нечто невразумутильное, поправил сюртук и стал понемногу отступать к лестнице. Спорить или что-то доказывать тётушке не имело никакого смысла: она на всё имела собственное мнение, и оспорить его было попросту невозможно.

— Мне действительно пора. Вернусь не слишком поздно.

— Ты всегда так говоришь, а потом тебя под утро извозчик привозит. И не вздумай стучать, когда все лягут! На улице останешься!

Я заверил, что непременно буду вести себя прилично, и выскользнул за дверь, притворив её за собой.

Впрочем, дверь тут же распахнулась снова.

— Напьёшься — домой не пущу! У девок своих тогда и ночуй, ясно тебе? И чтоб никаких дуэлей! Ты понял? — летело мне вслед.

Я пробормотал что-то утвердительное, быстро сбежал по ступенькам и с облегчением вышел на улицу.

На город уже опускалась вечерняя прохлада. Пахло влажным камнем, лошадьми, дымом и свежим хлебом из ближайшей булочной. Надо же. Оказывается, за несколько месяцев я успел отвыкнуть от этого шума, тесноты и постоянного движения…

Я постоял немного, глубоко вдохнул, поправил сюртук и решительно направился вниз по улице.

Меня ждал ночной Петербург.

Я прошёл несколько кварталов, наслаждаясь вечерней прохладой и постепенно привыкая к шуму столицы.

Мимо катили экипажи, с мостовой доносился перестук копыт, возле закрывающихся лавок задерживались запоздалые покупатели. По тротуарам прогуливались господа, изредка попадались знакомые лица, но окликать меня пока никто не спешил.

И хорошо. Возвращение в Петербург я собирался отметить как следует, однако превращать его в общественное событие до разговора с Бергером не хотелось.

На углу я остановился, посмотрел на часы и чертыхнулся. Белые ночи, уже вступавшие в свои права, создавали полное впечатление того, что вечер только начинается, и в моём распоряжении — всё время мира. Однако это было не так. Следовало поторопиться. Если привычки его сиятельства за время моего отсутствия не изменились, сейчас его ещё можно было застать в начале вечернего пути. Часом позже искать Евгения Бергера пришлось бы уже по всему Петербургу, а ближе к полуночи — возможно, и за его пределами.

Я убрал часы и поднял руку, высматривая свободного извозчика. Один проехал мимо, даже не обернувшись, зато второй придержал лошадь и подался к краю мостовой.

— К Талону, — распорядился я, забираясь в пролётку. — И поживее.

Извозчик оглянулся, оценил мой сюртук и тронул лошадь. Несколько минут мы тащились за нагруженной телегой, потом выбрались на более свободную улицу, прибавили ходу и вскоре влились в вечернее движение Невского.

Именно в ресторации Талона граф Бергер обыкновенно начинал свои пятничные похождения. Закончиться они могли где угодно, и привычный моцион его сиятельства мог охватить за одну ночь от трёх до десяти заведений, чей персонал в предвкушении визита графа и его шумной ватаги, состоящей, в основном, из золотой петербуржской молодёжи, ожидал щедрые чаевые, а владельцы — очередной бедлам и погром… Которые, впрочем, впоследствии неизменно компенсировались в размере, как правило, превышавшем масштаб разрушений. Поэтому, в целом, тоже ничего не имели против.

Бергер был меценатом, повесой, гулякой и человеком тысячи занятий. Каждым новым делом он увлекался так, будто именно ради него появился на свет, тратил на него уйму времени и денег, а затем либо внезапно остывал, либо превращал невинное развлечение в мероприятие, от которого у окружающих начинали седеть волосы.

Лучше всего графа, пожалуй, характеризовало то, что он стоял во главе артели гвардейских лихачей.

Артель эта не значилась ни в одном списке, не имела устава, печати и вообще как будто не существовала. Однако о ней прекрасно знали во всех гвардейских полках, в городской полиции и особенно среди будочников, которым доводилось по вечерам дежурить на Невском.

Зимой, когда Неву сковывал зеркальный лёд, берейторы Бергера особым шипованным способом подковывали жеребцов, облегчали беговые сани до предела и натирали полозья до безупречного скольжения.

Когда сумерки опускались на столицу, артель Бергера выкатывалась на улицы города поразвлечься. Они устраивали дикие парные гонки прямо по заснеженному Невскому проспекту или на ледовом треке между Медным всадником и Стрелкой Васильевского острова.

Заложить узкие сани на бешеной скорости в глубокий боковой занос на повороте набережной, поднять тучу ледяной крошки под крики испуганных дам, удержать гарцующего вороного коня на самом краю тороса силой одних лишь намотанных на кулак вожжей — в этом искусстве Бергеру не было равных.

Будочники и городская полиция люто ненавидели графа, но сделать ничего не могли: догнать его экипажи на казённых клячах было невозможно, а любые протоколы и жалобы растворялись в воздухе после того, как Бергер присылал полицмейстеру очередной пухлый конверт с ассигнациями.

Летом, когда снег сходил и скользить на санях по булыжной мостовой становилось невозможно, страсть Бергера к безумным скоростям лишь меняла форму. Его артель немедленно пересаживалась на колёса.

Главным летним развлечением графа становились беговые дрожки — лёгкие двухколёсные экипажи с огромными задними колёсами и небольшими передними. Вместо коляски здесь была лишь тонкая упругая доска — всё остальное приносилось в жертву лёгкой конструкции и Её Величеству Скорости.

На этих снарядах Бергер и его артельщики носились по гравийным дорожкам Павловского парка или Садовой улице. На крутых виражах колёса, окованные железом, со свистом резали дорожную пыль, а всю конструкцию срывало в мощный боковой юз. Удержать равновесие на вибрирующей доске, когда из-под копыт в лицо летят камни, считалось у гвардейцев высшим шиком.

В конюшнях у Бергера стояли лучшие орловские рысаки, каких только удавалось отыскать. Иной жеребец обходился дороже небольшой подмосковной деревни, однако граф ни разу не задумался, насколько разумно менять населённое имение на коня. Деревня, по его словам, не могла пронести человека от Адмиралтейства до Аничкова моста за считаные минуты, поэтому сравнивать было попросту нечего.

Если же пыльные тракты утомляли графа, его жажда скорости и безрассудства перемещалась на воду. Весь высший свет, переезжавший на лето в загородные резиденции, замирал, когда на самой середине Невы лёгкие парусные гички Бергера на бешеной скорости закладывали виражи у Стрелки Васильевского острова. Лодка графа подрезала коварное невское течение, кренилась так, что борт уходил под пенящуюся воду, а зрители на набережной в ужасе зажимали рты, гадая, перевернётся ли этот сумасшедший в очередной раз или снова обманет смерть. Пока что Нева его не забрала.