— Нет, моя хорошая, — продолжил дядюшка, снова поворачиваясь к Варе. — Мы тебе подыщем достойную партию. И я даже больше скажу: на примете у меня уже кое-кто имеется.

Варины пальцы сжались. Казалось, ещё немного — и не выдержит хрупкая фарфоровая ручка чашки. Но девушка продолжала сидеть неподвижно.

— И о ком же идёт речь? — спросила она. Голос звучал обманчиво спокойно.

— А вот это пока секрет, — дядюшка покровительственно похлопал её по руке. — Но ты не тревожься. Он тебе непременно понравится. Молодой человек, толковый, из хорошей семьи. И мужем будет хорошим, и хозяином имения отличным…

— Очень приятный молодой человек, — подтвердила Елизавета Петровна.

Варя медленно повернулась к ней.

— Значит, и вы тоже знаете, а мне знать не полагается?

— Всему своё время, милочка, — тётушка улыбнулась и снова потянулась к чайнику. — Остыл совсем. Приказать свежего принести?

Варя отвернулась.

После этого разговор не клеился. Хозяин попытался вернуться к чаю, похвалил пирожки, расспросил меня о дороге, но Варя больше не произнесла ни слова. Она смотрела в чашку, и я начал понимать, что засиделся.

Поднявшись, я поблагодарил за чай, извинился перед хозяевами и сказал, что мне нужно идти. Павел Васильевич не стал меня удерживать. Пожал руку и произнёс ещё несколько благодарностей. Елизавета Петровна попросила не пропадать и захаживать в гости, после чего позволила Вареньке проводить меня до прихожей.

Мы оказались вдвоём только на мгновение. В гостиной загремела отставляемая чашка, служанка тут же появилась в дверях, чтобы помочь мне одеться. Варя подождала, пока она снимет с вешалки моё пальто, и заговорила тихо, не поворачивая головы.

— Я будто в кошмар попала… И зачем только вы меня сюда привезли?

Упрёка в её голосе не было. Только усталость.

— Глупая я, глупая… Лучше бы в имении осталась.

Я посмотрел на неё. Варенька стояла вполоборота, сжав губы. От прежней злости не осталось и следа.

— Не грустите, Варвара Михайловна. Что-нибудь придумаем, — я видел, что девушке было плохо, и пытался её подбодрить.

Что именно мы можем придумать, я пока представлял слабо. За дядюшкой стояли родство, деньги и связи. У меня из всего перечисленного имелась лишь наглость. Хотя, как недавно выяснилось, церковь считала её немалым достоинством…

— Да и кто его знает, — добавил я, — может, жених и правда окажется вполне приличным человеком? Обеспеченным, уважаемым, авторитетным…

Варя посмотрела на меня и грустно вздохнула. Служанка открыла дверь и терпеливо ждала, пока я выйду. Я уже надел шляпу и повернулся к Вареньке, чтобы попрощаться, когда она шагнула вперёд и подошла ко мне почти вплотную:

— По мне — так лучше благородный оборванец, чем авторитетный прилипала моего дядюшки, — проговорила она, залилась румянцем, и, развернувшись, бросилась вглубь дома. Дверь закрылась, а я остался стоять на крыльце, пытаясь осмыслить услышанное. Имела ли в виду Варенька того же оборванца, что и её дядюшка, или это была лишь игра слов?

Так ничего и не решив, я хмыкнул, поправил шляпу и вскинул руку, останавливая извозчика.

Пожалуй, хватит с меня на сегодня впечатлений и новых знакомств. Пора бы и честь знать.

Усевшись в пролётку, я откинулся на сиденьи. Возница свистнул, и экипаж влился в поток повозок на улице, увозя меня навстречу дому, вечерней сигаре и тётушкиному ворчанию, которое, после общения с Козодоевыми вспоминалось милым, уютным и приятно-прямолинейным.

Домой я вернулся довольно поздно.

Извозчик высадил меня у самого крыльца, получил на водку и укатил, оставив посреди тихого Симеоновского переулка. Я поднялся по ступеням, осторожно отпер дверь своим ключом и некоторое время возился в тёмной прихожей, стараясь не уронить тётушкину накидку, за которую зацепилась шляпа.

В доме было тихо. Сверху с лестничной площадки падала узкая полоса света. Видимо, Дуняша оставила лампу, чтобы я не переломал ноги по возвращении.

Сняв сапоги, я подхватил их за голенища и направился к лестнице. Хотелось добраться до комнаты, раздеться и рухнуть в кровать. День получился длинным. Сначала тётушкины поручения, потом Бергер с его пельменями, бегство от Вишневского, церковники на кладбище, Варенькины родственники… Впечатлений набралось столько, что их хватило бы на неделю.

На первой ступеньке я остановился.

Петри.

Я прикрыл глаза и тихо выругался. За всё время, проведённое в Петербурге, я ни разу о нём не вспомнил. Привёз человека в незнакомый город, велел заниматься каретой и лошадьми — и благополучно исчез.

Петри в столице прежде не бывал. Для него даже Порхов казался большим городом, а здесь одних жителей было больше, чем во всей нашей губернии. Хорош хозяин, ничего не скажешь…

Развернувшись, я пошёл в дальний конец коридора, где тётушка отвела Петри небольшую комнатку рядом с кухней. Следовало хотя бы узнать, как он устроился и не требуется ли ему чего-нибудь.

Я уже поднял руку, собираясь постучать, когда дверь осторожно приоткрылась и наружу выскользнула Дуняша.

Увидев меня, она замерла, всё ещё держась за ручку. Я тоже остановился. Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга.

Щёки Дуняши начали медленно наливаться краской. Потом порозовели уши, а следом и шея. Свободной рукой она торопливо поправила выбившуюся из-под чепца прядь.

За её спиной скрипнула кровать.

Вот, значит, как.

Выходило, за Петри можно не беспокоиться. Денщик не только освоился в Петербурге, но и успел пустить в ход своё обаяние. Удивительная способность. Куда бы мы ни приехали, через несколько дней вокруг него непременно начинали краснеть девицы…

— Вы уже вернулись, Александр Алексеевич? — пробормотала Дуняша, продолжая загораживать собой дверь. — А я тут… к денщику вашему заходила.

— Вижу, — слегка иронично хмыкнул я.

Больше я ничего говорить не стал. Девка и так была готова провалиться сквозь пол, а Петри за дверью, судя по наступившей тишине, даже дышать перестал. Чего они там делали — дело молодое, и не мне с моей биографией судить. Лишь бы тётушка не поймала, а уж с этим, надо полагать, сами разберутся.

Я посторонился, освобождая Дуняше дорогу. Та сделала было шаг, потом спохватилась.

— Ах, чуть не запамятовала! Вам там письмо принесли, Александр Алексеевич. Я в вашей комнате на стол положила. От графа Бергера…

— Вот и славно. Ступай, пока тётушка не проснулась.

Дважды повторять не пришлось. Дуняша скользнула мимо меня и почти бегом направилась в кухню.

Я проводил её взглядом, потом посмотрел на дверь Петри.

— Спокойной ночи, братец, — негромко сказал я. — Вижу, без меня ты не скучаешь.

Из комнаты донеслось приглушённое покашливание.

Усмехнувшись, я пошёл наверх.

Записка действительно лежала на письменном столе. Я зажёг свечу, развернул сложенный вчетверо лист и узнал размашистый почерк Бергера.

'Друг мой Александр!

Завтра жду тебя в девятом часу у Каменноостровского моста. Не опаздывай. Обещаю зрелище, достойное твоего возвращения в столицу.

Е. Бергер'.

Ни единого объяснения. Только место, время и обещание зрелища.

Зная графа, под зрелищем могло подразумеваться всё что угодно. Впрочем, разбираться с этим сейчас не хотелось. Вымотался я за день так, что глаза просто слипались. Утром решу, стоит ли вообще туда ехать.

Я положил записку на стол, разделся, лёг и почти сразу уснул.

Проснулся я оттого, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо.

Открыв глаза, я увидел склонившуюся над кроватью Дуняшу. Сегодня она выглядела значительно спокойнее, чем ночью, хотя при виде меня всё равно слегка порозовела.

— Александр Алексеевич, вставайте. Там за вами граф Бергер приехали. Сидят в карете, только что человека прислали сказать, что ждать больше не намерены. Вы бы поторопились, пока барыня не проснулись, а то увидят его под окнами — беды не оберёшься…