Я даже слова сказать не успел.

Меня проводили к столу, усадили напротив хозяина и тотчас налили чаю. Варенька села по правую руку от дядюшки, Елизавета Петровна, супруга хозяина дома, — по левую. Пока служанка разливала чай, тот продолжал улыбаться и разглядывать меня с неподдельным интересом. Я с таким же интересом аккуратно оглядывался.

Комната была большая, светлая и обставленная без показной роскоши, но дорого. Здесь не пытались поразить гостя каждой вазой по отдельности. Его просто усаживали в кресло, давали осмотреться, и вскоре он сам начинал понимать, сколько стоят ковёр под ногами, серебро на столе и право не считать деньги при заказе всего остального.

Покойный Козодоев любил, чтобы достаток был виден сразу. Его брату, похоже, достаточно было самому знать, что именно он может себе позволить.

В чае оказалось молоко, на столе — варенье, печенье, корзиночка с горячими пирожками. После беготни по городу и поездки на кладбище я успел проголодаться, так что первое время слушал я в основном молча. Еда пока вызывала куда больший интерес.

Впрочем, уже скоро я насытился — потому как внимание мне оказывали явно особенное. Елизавета Петровна со всем тщанием следила за моей тарелкой. Стоило мне доесть один пирожок, как рядом немедленно оказывался второй. После третьего я попытался прикрыть тарелку ладонью, но хозяйка истолковала это как скромность и предложила кулебяку.

Павел Васильевич же говорил, не умолкая. В первую очередь он снова меня поблагодарил. Пожал мне руку ещё раз, теперь уже через стол, и долго говорил о том, что я сделал для Вареньки.

Благодарил он, кажется, совершенно искренне. Елизавета Петровна несколько раз поддакивала, а затем промокнула уголок глаза платком. Судя по их словам, в этой семье теперь до скончания веков будут поминать моё имя в молитвах. Варя при этом сидела рядом и что-то внимательно разглядывала в своей чашке.

Интересно, какова была бы их реакция, знай они, от чего и как именно я спас Вареньку?

Я, стараясь держаться как можно проще, сказал, что сделал лишь то, что на моём месте сделал бы любой порядочный человек.

— Скромность украшает молодого человека, — объявил дядюшка. — Но меру тоже знать надо. Варенька нам всё рассказала.

— Всё, что смогла, бедняжка, — добавила Елизавета Петровна и погладила племянницу по плечу.

Варенька подняла на него взгляд, и я понял: рассказала она далеко не всё. И правильно сделала.

Потом разговор перешёл на дела самого хозяина. Точнее, хозяин перевёл его сам. Рассказывал он о своих заводах, мануфактурах, казённых подрядах и поставках. Без чисел и названий, но их и не требовалось. Елизавета Петровна время от времени вставляла, что Павел Васильевич совершенно себя не бережёт и один держит в голове столько дел, сколько другому человеку на трёх управляющих хватило бы. Супруг принимал эти замечания с добродушным смирением человека, давно привыкшего к справедливым похвалам.

Однако в том, что брат покойного Михаила Васильевича знал своё дело, сомневаться не приходилось. Если Козодоев был крупным и успешным помещиком и дельцом, то его братец крутился в совершенно иных кругах.

Первый мог собрать за столом половину уезда и заставить её глядеть себе в рот. Второй похожим образом разговаривал с купцами, заводчиками и чиновниками. Козодоев был большим зверем среди мелколесья. Его брат обитал там, где мелколесья не водилось.

Он не хвастал в обычном смысле. Не называл прибылей и не пересчитывал вслух собственное богатство. Просто между двумя глотками чая упоминал, что один подряд пришлось передать управляющему, за другой — судиться, а из-за третьего на прошлой неделе спорил с важным чиновником. Имя чиновника он произнёс небрежно, будто тот служил у него приказчиком. Даже не зная половины названных дел, я понимал главное: если этот человек чего-то хотел, он этого добивался.

Одного поля ягоды с братом. Главное, чтоб не кончил схожим образом.

Я доел пирожок, вытер пальцы салфеткой и тоже похвалил хозяина. Тот принял похвалу как должное. Варя молчала, так что говорить приходилось нам двоим. Точнее, говорил по-прежнему в основном хозяин, а я изредка вставлял слово и не забывал кивать в нужных местах.

Между тем в чайнике убавлялось, и в какой-то момент Павел Васильевич, наконец, перешёл к тому, ради чего, похоже, и затеяли всё чаепитие.

— Брата, конечно, жалко, — произнёс он. Улыбка с его лица не исчезла, но голос стал тише. — Скоропостижно ушёл, царствие ему небесное. И имение после него осталось добротное. Жаль только, что далеко оно отсюда. Не наездишься. А без хозяина любое дело быстро в упадок приходит.

Варя подняла голову. До этого она сидела прямо, положив ладони на колени. Теперь пальцы её сцепились.

— Я назначила управляющего.

— Конечно, моя хорошая. И правильно сделала, — дядюшка наклонился к ней и похлопал по сцепленным рукам. — Хоть будет кому крестьян в узде держать да за домом присматривать. Полгодика как-нибудь продержится, а там, даст бог, мы тебя замуж выдадим. Супруг твой всем и займётся. С мужской рукой дело быстро на лад пойдёт.

Сказал он это точно так же, как до того рассуждал о подрядах. Спокойно, уверенно, словно всё уже было решено и оставалось лишь дождаться нужного срока.

— Павел Васильевич плохого не посоветует, — мягко проговорила Елизавета Петровна. Она взяла чайник и долила Варе чаю, хотя та об этом не просила. — Мы ведь только о тебе и думаем, душенька.

Варенька медленно высвободила руки. Щёки её вспыхнули, а глаза загорелись тем самым огнём, что я видел, когда мы пробивались сквозь оживших мертвецов в её имении.

Варенька злилась.

— Я не собираюсь замуж, — произнесла Варя.

Слова прозвучали негромко, но в голосе девушки отчётливо лязгнул металл. —

— Ну что ты, Варенька, словно дитя малое? — дядюшка покачал головой, но улыбаться не перестал. — Кто тебя сейчас спрашивать-то станет, моя хорошая? Сама ведь понимаешь, в каком положении оказалась. Папеньки нет, маменьки давно нет, имение без хозяина… Тебе теперь не о капризах думать надо, а о будущем.

Тётушка тяжело вздохнула и стала поправлять ложечку на блюдце. Возразить мужу она не попыталась. Видимо, будущее Вареньки обсудили заранее и теперь сообщали решение самой заинтересованной стороне.

— Я могу сама управлять имением.

Варенька не повысила голоса. Она лишь выпрямилась и убрала руки с коленей, пристально глядя на родственников.

— Управлять-то ты можешь. Кто же с тем спорит? — дядюшка отпил чаю и осторожно поставил чашку на блюдце. — А вот серьёзные решения принимать, договоры заключать, сделки вести — здесь уж, извини, пока никак. Закон есть закон. Да и не только в бумагах дело. Ты сейчас особенно уязвима.

Он говорил с ней ласково. Именно это раздражало сильнее всего. Если бы повысил голос, приказал, пригрозил — Варя могла бы ответить тем же. Но дядюшка заботился. Оберегал. Объяснял неразумному ребёнку устройство жизни, и любое возражение заранее превращалось в неблагодарный каприз.

Я видел Вареньку в мертвяцком овраге. Видел и в ту ночь, когда Язвищи заполонили мертвецы. Ребёнком она явно не была и умела, когда требовалось, быть жёсткой и сильной. Но за этим столом её мнения действительно никто не спрашивал.

— И что же мне угрожает? — холодно поинтересовалась девушка.

— Как что? — дядюшка приподнял брови. — Найдётся какой-нибудь ловкач, обходительный, речи будет говорить красивые, подарки дарить, голову кружить… Ты и не заметишь, как он тебя окрутит. Мало ли в провинции благородных оборванцев, которые рады заполучить богатую невесту?

Во время всего этого монолога старший Козодоев взглянул на меня всего на секунду, но мне этого хватило. Очень уж красноречиво вышло. Пирожок, который я собирался взять, остался лежать в корзинке. Я откинулся на спинку кресла и улыбнулся хозяину. Улыбка вышла холодноватой… И, возможно, даже, вызывающей.

На большее сейчас права я не имел, но просто должен был показать хозяину, что понял, кого именно он считал благородным оборванцем. В целом, я способен пережить без обморока то, что было недалеко от правды. Однако эти слова я запомнил, и при случае хозяину припомню.