Учитывая, что до этой минуты я сомневался даже в том, что они возьмутся за опытный образец, не говоря уже о том, что мне самому заплатят за лицензию, долго я не думал.

— Согласен.

Бурдыкин придержал край чертежа ладонью.

— Тогда нам следует обсудить порядок оплаты и…

— Некоторым господам не по силам оплатить даже собственный карточный долг, — раздался из-за спины Бергера знакомый голос. — Куда уж им финансировать оружейное производство.

Вокруг нас мгновенно воцарилась полная тишина. Муха пролети — и ту услышат.

Я медленно обернулся на голос.

За плечами Бергера стояли Вишневский и Завадский. Первый смотрел прямо на меня с выражением доброжелательного сожаления. Будто ему было неприятно произносить подобные слова, но забота о честном оружейнике не позволяла промолчать. Завадский, стоявший позади, молчал. Впрочем, ему сейчас ничего говорить и не требовалось.

— О чём вы, сударь? — спросил старший Бурдыкин, недовольно повернувшись к тому, кто посмел вмешаться в частный разговор.

Вишневский сделал шаг вперёд.

— Лишь о том, что вам, мастер, следует проявить осторожность. Я бы поостерёгся иметь финансовые дела с тем, кто бегает по улицам от кредиторов и не способен оплатить долг чести. Но это так, частная рекомендация.

Толпа притихла.

Вишневский очень удачно выбрал место: оружейная выставка, два известных мастера, десятки офицеров и купцов… К вечеру его слова разнесут по половине Петербурга.

Я шагнул из-за прилавка.

Бергер оказался между нами раньше.

— Карточный долг признаётся долгом чести лишь в том случае, если победа получена честным путём, — заметил он, разглядывая набалдашник своей трости. — Кажется, именно так это обычно и работает. А когда под стулом у одного из игроков после партии обнаруживается лишняя карта… — Бергер многозначительно замолчал.

Вишневский вскинул голову. Добродушие мгновенно исчезло с его лица, которое тут же покрылось красными пятнами.

— Вы хотите в чём-то меня обвинить, граф?

Бергер поднял глаза и безмятежно улыбнулся.

— Ни в коем случае. Я всего лишь напомнил об общем правиле. Вы ведь тоже говорили исключительно из заботы о господах Бурдыкиных…

Вишневский побледнел. Завадский положил ладонь ему на локоть, но тот стряхнул её, явно собираясь что-то сказать.

— Так, господа, довольно, — вмешался старший Бурдыкин.

Он снял с чертежа отвёртку, аккуратно сложил лист и протянул его мне. Интерес в его глазах ещё оставался, но разговаривать о деньгах он явно больше не желал.

— Молодой человек, ваша концепция меня действительно заинтересовала. И я буду рад вернуться к разговору, когда вы решите свои вопросы. Желательно подальше от моего прилавка.

Я взял чертёж. Бумага хрустнула под пальцами, и мне пришлось ослабить хватку.

— Я пробуду в Петербурге ещё неделю, — продолжил Бурдыкин. — Если будете готовы подтвердить финансирование, найдите меня. Или подумайте о продаже патента. Это предложение остаётся в силе.

— Мы обсудим финансирование, — ответил я. Голос прозвучал ровно, хотя хотелось орать. — Обязательно. Я вас найду.

Бурдыкин коротко кивнул и отвернулся к стенду. Для него разговор закончился.

Я убрал чертёж во внутренний карман, застегнул сюртук и повернулся к Вишневскому.

Он стоял на месте с вызывающим видом и, кажется, чего-то ждал.

Ну что ж. Ждал — и дождался.

— Кажется, у нас есть что обсудить, сударь, — сказал я. — Пройдёмте.

Вишневский несколько мгновений смотрел на меня, затем перевёл взгляд на людей, собравшихся вокруг прилавка Бурдыкиных.

Присутствующих оказалось немало. Наш спор привлёк внимание офицеров, оружейников и праздно шатавшейся по выставке молодёжи. Кто-то откровенно вытягивал шею из-за чужих плеч, кто-то делал вид, будто рассматривает выставленные по соседству пистолеты, однако разговор слушали все.

Устраивать разбирательство перед такой публикой не хотелось даже Вишневскому. Он едва заметно повёл головой в сторону и первым отошёл от прилавка.

Мы последовали за ним.

Бергер шагал рядом со мной, постукивая тростью по полу. Завадский держался возле Вишневского. Следом увязались ещё несколько молодых людей, решивших, что ради такого зрелища можно ненадолго забыть об оружии. Прогнать их означало только привлечь ещё больше внимания, поэтому мы остановились в стороне от главного прохода возле высокого шкафа с охотничьими ружьями.

Здесь было немного свободнее, однако уединения не получилось. Молодёжь расположилась неподалёку, образовав небрежный полукруг. Каждый старался выглядеть случайным свидетелем, хотя уходить явно никто не собирался.

Вишневский повернулся ко мне.

Выражение доброжелательного сожаления исчезло с его лица. Теперь он смотрел холодно и зло. На щеках всё ещё проступали красные пятна после слов Бергера о лишней карте.

Я остановился напротив.

— Ну так чего тебе от меня надо?

Он поджал губы.

— Извольте обращаться ко мне прилично, Александр Алексеевич. Мы с вами не настолько близки.

Я хмыкнул.

— Извольте. Чего вы хотите, сударь?

— Хочу получить принадлежащие мне деньги. Не более того.

Произнесено это было громко. Не настолько, чтобы слышала вся выставка, но достаточно для стоявших рядом господ. Вишневскому требовался не просто долг. Он хотел, чтобы окружающие ещё раз услышали: Дубравин проигрался, не заплатил и теперь пытается уклониться от расчёта.

Злость, которую я до сих пор сдерживал, снова полезла наружу.

— Деньги, которые вы выиграли в той партии?

— Именно.

— И до сих пор считаете, что я вам должен?

Вишневский посмотрел на меня с искренним изумлением.

— А что-нибудь изменилось? Вы проиграли. Сумму признали. Срок давно вышел, денег я не получил. Или в Псковской губернии карточные долги теперь исчезают сами собой?

Рядом кто-то негромко хмыкнул.

— Долги не исчезают, — ответил вместо меня Бергер. — Но карточный долг считается долгом чести лишь тогда, когда играют честно.

Он стоял чуть в стороне, опираясь обеими руками на набалдашник трости. Говорил спокойно, почти лениво — словно спор его совершенно не касался и он лишь заметил небольшую неточность.

Вишневский медленно повернулся к нему.

— Простите, ваше сиятельство, но мне показалось, что вы уже высказались по этому поводу.

— Вы не ошиблись.

— Тогда я вынужден переспросить. Вы действительно хотите при всех обвинить меня в шулерстве?

Несколько человек вокруг перестали даже притворяться, что заняты своими делами. Разговоры поблизости стихли. Слишком серьёзные прозвучали слова.

Обвинение в шулерстве не смывалось простым объяснением. После него следовало либо вызвать обидчика, либо навсегда согласиться с тем, что обвинение осталось без ответа.

Вот только вызывать Бергера означало встретиться у барьера со мной — ибо в том, что граф сам стреляться не станет, никто не сомневался. Судя по лицу Вишневского, эта возможность его не радовала.

Бергер слегка пожал плечами.

— Нет, не хочу.

Вишневский едва заметно расслабился.

— Я уже это делаю, — закончил граф. — Прямо сейчас.

У кого-то из молодых людей вырвался смешок. Его тут же заглушили кашлем.

Вишневский побагровел. Некоторое время он смотрел на Бергера так, словно собирался броситься на него здесь же, между оружейными шкафами. Пальцы на правой руке сжались, но почти сразу разжались.

Бергер с интересом смотрел на Вишневского, ожидая его реакции. Он даже немного выпрямился и перестал постукивать тростью. Впрочем, страха или хотя бы беспокойства на его лице не появилось. Наоборот, граф выглядел почти довольным.

Вишневский промолчал.

Завадский нахмурился, но вмешиваться не стал. Остальные свидетели тоже не произнесли ни слова. Теперь каждый присутствующий прекрасно понял, что произошло: обвинение было высказано в лицо, а ответить на него Вишневский не решился.