Для Завадского последнее, судя по его лицу, имело куда большее значение, чем сумма.

Бергер шагнул к нему.

— Вы хорошо подумали?

— Ваше сиятельство, господин Дубравин сам назвал условия. Я лишь сделал их приемлемыми для второй стороны. Или вы считаете, что его слово имеет силу только до той минуты, пока не находится человек, готовый ответить согласием?

Этого он мог не говорить. Бергер и без того всё понимал.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга, затем граф отнял руку от трости.

— В таком случае условия будут записаны полностью. Никаких устных обещаний и превратных толкований после игры.

Вишневский ещё раз посмотрел на Завадского.

— Вы действительно готовы отвечать за всю сумму?

— Готов. Подавайте бумагу.

Бергер подозвал слугу и велел принести письменный прибор. За столом освободили место. Карты и деньги сдвинули в сторону, промокшее от вина сукно вытерли салфеткой. Один из гостей попытался заговорить со мной, но Бергер остановил его движением руки.

Отговаривать меня больше никто не стал.

Слуга поставил на стол чернильницу, положил перо и несколько листов. Писал один из приглашённых, служивший по статской части и, по всей видимости, привыкший составлять бумаги. Он долго подбирал выражения, дважды зачёркивал написанное и, наконец, прочёл условия вслух.

Если выигрывал я, Вишневский возвращал мне весь сегодняшний проигрыш, отдавал банк и признавал прежний долг полностью погашенным. Все расписки и прочие бумаги, касавшиеся этого долга, буде таковые имелись, подлежали уничтожению немедленно.

Если выигрывал Вишневский, я должен был оставить предсмертную записку и без промедления застрелиться из лежавшего на столе терцероля. Завадский в таком случае обязывался выплатить Вишневскому мой старый долг и те деньги, которые я проиграю в этой ставке.

При словах «застрелиться» женщина у окна всхлипнула и вышла из гостиной. Следом потянулись ещё несколько дам. Мужчины остались почти все. Некоторые держались мрачно, иные, напротив, смотрели с напряжённым любопытством, какое люди обычно испытывают, когда несчастье происходит не с ними.

— Ещё одно условие, — сказал я. — Одна ставка. Одна талия. Если выбранная карта выпадет разом с обеих сторон, метание повторяется. Никаких половин банка.

— Согласен, — отозвался Вишневский. — Нам действительно нужен определённый исход. Полумеры тут будут неуместны. Не можете же вы застрелиться наполовину, — хмыкнул он.

Условия дописали.

Первым поставил подпись Завадский. Даже не перечитал бумагу, только обмакнул перо и размашисто вывел фамилию. Вишневский оказался осторожнее: взял лист, внимательно просмотрел каждую строку и лишь после этого расписался. Я сделал то же самое.

Затем подписались свидетели.

— Записку тоже сейчас, — потребовал Завадский. — После поражения у него может не хватить решимости.

Я посмотрел на него.

— Решимости у меня хватит. Но написать могу и сейчас.

Мне подали чистый лист.

Вот тут стало по-настоящему неуютно.

Предложить собственную жизнь в качестве ставки оказалось проще, чем сочинить несколько последних строк. В записке следовало ясно указать, что я ушёл из жизни добровольно и никто из присутствующих в моей смерти не виноват. Всё остальное было лишним.

Я обмакнул перо в чернила и на несколько мгновений задержал его над бумагой.

Перед глазами почему-то встало Малое Днище. Дом, двор, новая варница. Сабуров, который непременно назвал бы меня законченным болваном. Кузьма с очередной невероятной затеей. Григорий, Ерофеич, Петри… Люди, которых я совсем недавно отказался поставить на кон, зато с лёгкостью поставил себя.

Перо коснулось бумаги.

Я написал, что нахожусь в здравом уме и твёрдой памяти, решение принял без принуждения, претензий ни к кому не имею и в собственной смерти прошу никого не винить.

Получилось коротко и глупо. Впрочем, умных предсмертных записок я прежде не видел.

Я поставил число и подпись, промокнул чернила и передал лист Бергеру.

Тот прочёл написанное. Лицо у него сделалось каменным.

— Довольно?

— Вполне, — ответил Завадский.

Записку положили рядом с обязательством.

Теперь требовалось выбрать колоду. На стол принесли три новых, ещё запечатанных. Вишневский указал на среднюю. Один из свидетелей осмотрел упаковку, показал всем неповреждённую печать и только после этого вскрыл.

Карты пересчитали.

Я следил за ними, но мысли то и дело возвращались к лежавшему рядом терцеролю. Пистолет был заряжен — собственно, я заряжал его собственноручно после стрельбы на приёме. С тех пор возможности пострелять не представлялось.

Хорошо хоть не придётся в случае проигрыша возиться с порохом и пулей перед двумя десятками зрителей. Подобная задержка могла бы изрядно испортить торжественность момента.

Вишневский тщательно перетасовал карты и передал мне.

Я подрезал колоду и вернул её. Потом взял вторую, из которой следовало выбрать карту для ставки.

Туз выглядел бы красиво — но чересчур. Семёрка уже обошлась мне во все имевшиеся деньги. Тройка напоминала, что третий раз дразнить судьбу всё-таки не стоит.

Я вынул десятку и положил на сукно.

Вишневский накрыл колоду ладонью.

— Вы уверены в выборе?

— Если сейчас начну искать среди карт самую счастливую, мы просидим до утра. Мечите.

Он ещё немного помедлил, затем снял верхнюю карту.

В гостиной установилась такая тишина, что я услышал, как за стеной звякнула посуда. Слуги тоже перестали двигаться. Один замер возле двери с подносом в руках и вытянул шею, пытаясь разглядеть стол поверх плеч гостей.

Первая карта легла справа.

Шестёрка.

Вторая — слева.

Король.

Вишневский взял следующую пару. Движения его оставались ровными, но теперь я видел, как он сильнее обычного прижимает большой палец к краю колоды.

Справа лёг валет. Слева — двойка.

Я сидел, положив ладони на край стола. Сердце колотилось так, что каждый удар отдавался в горле. Хотелось встать, пройтись по комнате, налить вина — но делать этого было нельзя. Любое движение сейчас приняли бы за слабость.

Третья пара ничего не решила.

Четвёртая тоже.

Десятки не появлялось.

Карты одна за другой ложились на сукно. Красное, чёрное, снова красное. Дамы, тузы, мелочь. Я следил уже не за руками Вишневского, а только за лицами карт. В какой-то момент перестал замечать всё остальное: гостей, свечи, шум улицы за окнами.

Завадский стоял напротив. Он слегка подался вперёд, упёршись пальцами в стол. Губы у него были сжаты, глаза почти что лихорадочно блестели.

Для него это была не игра. Он уже видел меня мёртвым.

Справа легла девятка.

Слева — четвёрка.

Колода уменьшилась почти наполовину.

Я посмотрел на терцероль. Пистолет лежал рукоятью ко мне. Если десятка выпадет справа, останется лишь взять его, взвести курок и приставить ствол к виску. Желательно так, чтобы не забрызгать Бергеру ковёр. Он, конечно, человек состоятельный, новый купит, но всё же я находился у него в гостях. Нехорошо получится.

Следующую карту Вишневский положил справа.

Десятка.

У меня перехватило дыхание.

Только потом я понял, что он ещё не перевернул карту для левой стороны.

Пальцы Вишневского замерли на колоде. Он смотрел на правую десятку и, кажется, боялся продолжать не меньше моего. Если слева сейчас окажется такая же, талия будет признана недействительной, и всё начнётся заново. Если любая другая — я проиграл.

Завадский медленно выпрямился. На его лице появилась улыбка.

Вишневский снял карту.

Перевернул.

И положил слева.

Ещё одна десятка.

По комнате прокатился общий выдох. Кто-то громко выругался, кто-то нервно рассмеялся. Завадский дёрнулся так, словно его ударили. Я только сейчас заметил, что вцепился пальцами в край стола, и заставил себя разжать руки.

— Лоб, — сказал один из свидетелей. — Согласно условиям, следует переметать.