Горюнов улыбнулся:

— Аристарх Платонович, когда мой кабинет стал тихим? Тут же проходной двор. Давайте я вам соседний кабинет открою. Помощник мой заболел, кабинет пока пустует.

— Это было бы замечательно, — согласился Рябинин.

Кабинет помощника начальника полицейского участка оказался неожиданно светлым. Большое окно выходило во двор, и солнечный свет полностью освещал помещение.

Рябинин указал Александру на стол у окна:

— Садитесь здесь. Тут светлее, да и спокойнее.

Александр сел, положил лист перед собой и поднял глаза на Рябинина:

— Я так понимаю, вам необходимо лицо?

— Лицо, — кивнул Рябинин. — Можно и в полный рост. Но всё‑таки главное — это лицо.

Пападопуло кивнул и закрыл глаза. Через минуту он склонился над листом, и карандаш в его руке уверенно заскользил по бумаге. Аристарх Платонович, сев поодаль, стал с интересом наблюдать за Александром.

Тем временем в допросной Воронов, Румянцев и Белозёров приступили к беседе со следующим официантом. Невысокий, щуплый парень по имени Пётр то и дело нервно сглатывал и постоянно ёрзал на стуле.

— Успокойтесь и рассказывайте всё по порядку, — спокойным голосом начал Воронов. — С момента, как пришли на работу. Что видели, что делали.

Пётр снова сглотнул, собираясь с мыслями:

— Я сегодня немного опоздал и пришёл, когда уже все работали. Старший повар меня наругал и отправил в главный зал помогать остальным.

— Хорошо, — Воронов наклонился вперёд. — А когда пришла девушка?

— Не знаю. У меня же часов нет, — смутился Пётр и снова сглотнул, заёрзав на стуле.

— Девушка красивая? — спросил Румянцев.

Официант покраснел и кивнул.

— А ты видел, что она делала, когда блюда по столу передвигала? — заговорил Василий.

— Нет, я не смотрел, — тихо ответил Пётр.

Воронов сделал пометку в протоколе и глянул на Белозёрова.

Василий покачал головой и кивнул в сторону двери.

— Скажи, пусть забирают и ведут другого, — согласился Иван Макарович.

Как только городовой увёл официанта, Румянцев произнёс:

— Я уже сам хочу на неё посмотреть.

— Фёдор Емельянович, надеюсь, посмотрим, — сказал Воронов. — Только от этих свидетелей толку нет. Но допросить надо. Где там следующий?

В кабинете помощника начальника полицейского участка Александр наконец закончил рисовать и протянул лист Рябинину:

— Вот. Надеюсь, вам понравится.

Судебный следователь взял рисунок. С левой стороны девушка была изображена в полный рост, а с правой было нарисовано её лицо. Она действительно была очень красивой — не только своей шикарной фигурой, но и лицом. Рябинин вгляделся в эти тонкие линии, в глаза, губы. На лице девушки не было растерянности. Оно было волевым и одновременно прекрасным.

— Вы уверены, что это она? — спросил Рябинин, не сводя взгляда с портрета.

— Уверен, — спокойно ответил Пападопуло. — У меня хорошая память на лица. Но вы сами видите: как можно забыть такую красоту?

Рябинин оторвал взгляд от портрета и поднял глаза на Александра:

— Вы правы. Она действительно прекрасна. Теперь я понимаю, почему мужчины и женщины так на неё реагировали.

— Знаете, что самое интересное? Я уверен, что многие вам просто говорили: «она красивая» или «она прекрасная». Такие лица отдельно не запоминают. Дайте человеку посмотреть на уродину — и он сразу вам опишет кривой нос, кривые губы и косые глаза. Здесь всё наоборот. В этом лице всё гармонично. Взгляду не попадается какая‑то деталь, выбивающаяся из образа. Переверните портрет и попробуйте сами описать её лицо, — Александр улыбнулся.

Рябинин перевернул портрет. Открыл было рот, замер, а потом засмеялся:

— Вы правы. Кроме как сказать, что она красивая, я больше ничего не могу. Однако могу описать фигуру, что собственно и делают все свидетели.

— Фигура запоминается проще. Она выбивается из тех стандартов, которые мы привыкли каждый день видеть на улице. И девушка этим умело пользуется. Я видел, как на неё смотрели официанты и повара. Да и гости тоже, — сказал Александр. — Вам ещё что‑то требуется от меня?

— Нет, Александр. Сейчас я вынужден вас вернуть ко всем. Если допросы уже закончили, то вас всех отпустят, — Рябинин на миг задумался, потом спросил: — Как вы думаете, она могла отравить еду?

— Я думаю, что именно она это и сделала. Никто ведь не смотрел, что она делает возле блюд, когда расставляла их на столе, — ответил официант.

— Хорошо. Спасибо, — Рябинин встал. — Пойдёмте.

Вернувшись в комнату для допросов, Рябинин застал момент, когда Воронов заканчивал беседу с очередным официантом и городовой уже выводил его в коридор.

— Долго ещё? — спросил судебный следователь.

— Этот был последний. Все пустышки. Никто ничего не может сказать внятного. А у вас какие успехи? — Иван Макарович повернулся к Рябинину, и тот протянул ему рисунок.

Белозёров и Румянцев сразу подошли ближе и посмотрели на портрет девушки.

— Что скажешь, Василий? — спросил судебный следователь.

— Такие лица не запоминаются, — сразу ответил Белозёров. — Взгляду не за что зацепиться. Всё слишком гармонично.

— Пападопуло сказал то же самое. Я вот тоже не смог описать её лицо, кроме как сказать, что она красивая, — сказал Рябинин.

— Это неудивительно, Аристарх Платонович. Если бы у неё был, к примеру, шрам или родинка на лице, то вы бы смогли её запомнить. По крайней мере, смогли бы описать не одним словом «красивая».

— Ладно, пошли к Горюнову. Обсудим, что дальше делать, — Рябинин забрал со стола папку, сложил туда протоколы допросов, портрет девушки и вышел из допросной.

— Надо отвезти портрет Лужину, чтобы сделал снимки и размножил, — произнёс Воронов, когда все вышли в коридор.

— Сейчас всё решим, Иван Макарович. Идите к Горюнову. Я зайду в прозекторскую, узнаю у Семёна Лукича предварительные выводы, — произнёс Рябинин.

— Можете не ходить. Он уже заходил в допросную, пока вас не было. Предварительно — большая доза мышьяка. Причём настолько большая, что люди погибли чуть ли не сразу. Точно он скажет завтра к вечеру, когда проведёт все исследования и вскрытия, — сообщил Воронов.

— Тогда идём к Горюнову, поговорим и поедем к вам в сыскное отделение, — Рябинин направился по коридору в сторону кабинета начальника полицейского участка.

Горюнов молча смотрел, как все рассаживаются за столом. Наконец Рябинин положил перед собой папку и достал портрет девушки. Протянув его Горюнову, сказал:

— Вот она. Узнаёте, Аркадий Ильич?

Горюнов вгляделся в рисунок:

— Умеет рисовать ваш официант, — негромко заметил он, продолжая рассматривать рисунок. — Это точно она. Именно её я видел, когда на пролётке подъезжал к кухмистерской.

Рябинин кивнул:

— Отлично. Тогда всех можно отпускать. Нечего им в полицейском участке делать.

— Хорошо, Аристарх Платонович. Что с девицей?

— Мы сейчас в сыскное отделение поедем, — ответил судебный следователь. — К Лужину. Он сделает снимки и размножит портрет. Потом вам необходимо раздать его всем городовым, филёрам и даже дворникам. Дворники знают всех, кто ходит по их участкам, может, кто и вспомнит её.

Горюнов откинулся на спинку своего кресла:

— Дворники — это правильно. Но их маловато. Филёров у меня тоже немного. Иван Макарович, может, ваших привлечём?

— Привлечём, Аркадий Ильич. Не сомневайтесь. Вот что я ещё подумал: давайте околоточных отправим по всем родственникам купца Лебедева и семейства невестки. Пусть покажут портрет, может, кто‑нибудь вспомнит её, — ответил начальник сыскного отделения.

— И на вокзалах городовые чтобы в оба глаза смотрели, — предупредил Рябинин.

— Хорошо, Аристарх Платонович. Через часик к вам городового пришлю за портретом. Пусть Пётр Степанович как можно больше снимков делает, — сказал Горюнов. — Извозчикам тоже покажем. Может, кто подвозил её.

— Всё, тогда поехали, — Рябинин убрал портрет в папку.

Спустя пять минут пролётка уже везла Рябинина, Белозёрова, Румянцева и Воронова в сыскное отделение.