— Мне… нехорошо.

— Всем нехорошо в наше время. Беременность — не болезнь. Отчёт должен лежать у меня на столе до шести.

Начальница развернулась и вышла из лаборатории. Тяжёлые каблуки её серых массивных башмаков ещё долго стучали по коридору.

Я медленно опустилась на стул. Живот снова потянуло, но через несколько секунд боль прошла.

— Потерпи, Катюшка, — прошептала я. — Маме нужно немного поработать.

До родов оставалось больше двух месяцев. До зарплаты — пять дней. А в кошельке лежали восемьсот рублей и мелочь.

Уйти с работы я не могла.

После «Атласа» меня долго никуда не брали. Фамилия Асколов вызывала слишком много вопросов: от таких работодателей не уходят по собственному желанию. Вас уволили? По какой причине? Почему об этом нет записи в трудовой?

Но наконец меня взяли младшим научным сотрудником в лабораторию при перинатальном центре. Зарплата смешная, зато Лидии Борисовне было всё равно, кто я. Главное, чтобы работала за троих и не жаловалась.

Комнату я снимала в старой коммуналке. На кухне там всегда пахло жареным луком, в ванной с потолка сыпалась краска, а сосед за стеной почти каждую ночь включал телевизор. Зато возле моей кровати уже стояла купленная с рук детская кроватка. Белая, с одной сломанной перекладиной, которую я приклеила сама.

Я смотрела на кроватку и думала, что всё у нас обязательно будет хорошо. Обязательно.

Документы на развод пришли через неделю после моего ухода от мужа. Я подписала их, сменила номер и никому не сказала, где живу. Если бы Алан захотел, всё равно смог бы меня найти.

Но он не нашёл.

Или, быть может, не искал вовсе.

Первое время я ждала, что муж появится на пороге. Потом ждать перестала.

Теперь у меня была Катюшка. И это единственное, ради чего мне ещё хотелось жить дальше.

Я включила компьютер. На соседнем столе стоял прозрачный кювез, опутанный проводами. Сбоку на корпусе — бумажка с названием: «КОКОН-1».

Когда-то в «Атласе» эта система должна была следить за состоянием человека во время полёта — я три года потратила на её разработку. Днями и ночами думала, как довести её до ума. Сутками напролёт улучшала наброски.

Теперь я переделывала эту систему для недоношенных детей. Программа замечала изменения в дыхании ребёнка и сразу регулировала тепло и подачу кислорода.

Пока у меня был только один опытный образец. Но я верила — он заработает. А если… Нет, КОГДА! Когда он заработает!.. Господи. На минуту я сомкнула глаза, представляя, что бы это означало. Ведь такая разработка — настоящий прорыв! «КОКОН» способен увеличить выживаемость недоношенных детей сразу на несколько пунктов!..

Да это не просто прорыв! Это… Это…

Я почти задыхалась от восхищения, когда об этом думала. Сотни спасённых маленьких жизней! Лишь бы всё получилось. Лишь бы… Лишь бы… Я скрестила пальчики на удачу.

На экране поплыли строчки. Пришлось несколько раз моргнуть, чтобы снова увидеть цифры. Катя толкнулась так сильно, что чашка с остывшим чаем дрогнула возле клавиатуры.

— Я поняла, — улыбнулась я. — Тебе тоже не нравится Лидия Борисовна.

Живот опять сжало. На этот раз сильнее.

Я откинулась на спинку стула и медленно выдохнула. Наверное, тренировочные схватки. Врач предупреждала, что такое бывает.

Только боль не прошла.

Я попыталась встать, но сразу схватилась за край стола.

— Ира? — Из-за соседнего монитора выглянула Марина, моя коллега. — Ты чего такая белая?

— Ничего. Сейчас пройдёт.

— У тебя и вчера «пройдёт» было. Пойдём к врачу сходим?

— Не могу. Мне отчёт нужно закончить.

— Да плевать на отчёт!

Марина подошла и уверенно взяла меня под руку. В этот момент внутри будто что-то лопнуло. По ногам потекла тёплая жидкость.

Я посмотрела на мокрый пол, не сразу поняв, что произошло.

— Нет… — прошептала. — Ещё рано.

— Ира, спокойно. Сейчас позвоню врачу!

— Марин, она же совсем маленькая…

Марина усадила меня на стул. Вернулась Лидия Борисовна и недовольно посмотрела на мокрый пол.

— Я же просила не устраивать мне проблемы перед проверкой.

— У неё воды отошли! — возмутилась Марина.

— Тогда уведите её отсюда. Здесь же оборудование.

Началась новая схватка. Я согнулась, обхватив живот руками.

— Не бойся, девочка моя, — повторяла сквозь слёзы. — Мама рядом.

Меня отвезли в соседний корпус. Над лицом мелькали белые лампы, врачи задавали вопросы.

— Тридцать недель, — сказала врач. — Сердцебиение ребёнка падает. Будем рожать сейчас.

— Она выживет?

Доктор на секунду замолчала.

— Мы сделаем всё возможное.

— Это не ответ. Скажите, она выживет?!

— Сейчас вы должны помочь своей дочери. Делайте всё, что я говорю.

Молоденькая медсестра спросила, кому сообщить о родах. Имя Алана первым появилось в моей голове.

Я представила, как он приезжает и берёт меня за руку. А потом вспомнила половинки поломанного пропуска возле его тяжёлых ботинок.

— Никому, — ответила я. — У меня никого нет.

Катюшка родилась через сорок минут.

Я ждала её крика. В фильмах дети всегда сразу кричали. Но моя дочка молчала.

— Почему она не плачет? — Я попыталась поднять голову. — Покажите мне её. Пожалуйста!

Но врачи заслонили Катю, а я успела увидеть только крошечную красную ножку.

— Дыши, малышка, — тихо сказал кто-то.

— Почему она не дышит?!

Мне никто не ответил.

Потом раздался слабый звук. Даже не плач, а коротенький писк.

— Есть дыхание, — произнесла врач. — Перевозим в реанимацию.

Катю увезли, а я так и не успела к ней прикоснуться.

Очнулась в палате и первым делом положила руку на живот.

Пусто.

Воспоминания вернулись не сразу. Но когда вошла медсестра, я уже пыталась спустить ноги с кровати.

— Куда вы собрались?

— К дочери. Как она?

— Вам нельзя вставать.

— Как моя дочь?!

Медсестра отвела глаза.

— Сейчас врача позову…

От этих слов стало по-настоящему страшно.

Через несколько минут пришла врач.

— Девочка родилась очень маленькой. Килограмм четыреста. Лёгкие ещё не успели полностью раскрыться.

— Но она жива?

— Жива. Мы подключили её к аппарату. Только состояние пока тяжёлое.

— Я хочу её увидеть.

— Утром.

— Нет. Сейчас. Я. Хочу. Увидеть. Свою. Дочь.

Спорить она больше не стала.

Меня посадили в кресло и повезли в реанимацию. За стеклянными дверями тихо пищали аппараты.

Катюшку я узнала сразу.

Она лежала в кювезе в одной пелёнке и крошечной розовой шапочке. Грудь едва заметно поднималась, лицо почти закрывала трубка.

Моя девочка была такой маленькой, что казалось, её можно целиком спрятать между ладонями.

На мониторе возле кювеза замигали цифры. Аппарат запищал громче. Медсестра сразу подошла к Кате.

— Снова падает кислород.

Врач проверила трубки и поменяла настройки. Цифры немного поднялись, но снова поползли вниз.

— Аппарат не помогает? — с содроганием сердца спросила.

— Помогает. Но состояние вашей дочери меняется слишком быстро. Слишком…

Я вновь посмотрела на цифры.

Такие падения я сотни раз видела на своих графиках. Система реагировала слишком поздно. А нужно было на несколько секунд раньше.

— «Кокон»… — выдохнула я.

— Что?

— В лаборатории стоит опытный кювез. Моя система заранее замечает такие падения и меняет подачу кислорода!

— Ирина, вы только что родили. Вам нужно лечь…

— Посмотрите на неё! У неё опять падают показатели! Это поможет! Вы должны мне поверить! Ваш аппарат не справляется! Сколько она так протянет?! День?! Два?! А потом?!

Аппарат за стеклом запищал ещё громче.

— Эта система проходила испытания? — спросила врач.

— На стенде. На детях… На детях ещё нет.

— Тогда мы не можем просто подключить её к новорождённому. Вы же понимаете…

— А что будет, если ничего не делать?! Вы же… Вы же убьёте её. Я прошу…