— Вот и иди, спаси оставшееся мясо, — потребовала Аглая, но уголки её губ дрогнули. — Иначе мы голодными останемся. Ефим уже одну сторону превратил в уголь, а теперь, кажется, решил добиться одинакового цвета со всех сторон.

Но я-то знал, чего она беспокоится за правильность приготовления сочного шашлыка.

— Слушай, мне уже начинает надоедать подкармливать твоего доктора, — заметил я, прекрасно понимая, почему сестрица так переживает о качестве мяса. — Он скоро на нашем довольствии округлится так, что его на телеге придётся возить.

Аглая вспыхнула.

— Он раненых лечит! — возмутилась она, но слишком быстро, чем только подтвердила мои подозрения. — И вообще, кто сказал, что я о нём беспокоюсь?

— Никто. Ты сама сейчас сказала.

— Платон!

— Молчу, молчу, — сказал я и словно отгородился от неё руками.

На самом деле, спалил Ефим мясо или нет, оно всё равно будет съедено. Причём косточки потом обглодают так, что археологи будущего решат: здесь обитало племя людей с очень хорошими зубами. Хотя нет, косточки теперь было кому доверить.

Я присел и потрепал за ухом большую псину, прибившуюся к нашему отряду и почему-то именно меня выбравшую своим хозяином. Пёс сразу прижал уши, довольно оскалился и ткнулся тяжёлой мордой мне в ладонь.

— Ух, как бы сдох, а не собака! — тут же заявила Аглая, заметив эти собачьи ласки, и, когда пёс радостно лизнул меня по руке, сестрица проявила совершенно явную ревность. — Вот ещё только этого тебе не хватало. Скоро будешь с ним в одном одеяле спать.

Не сложилось у неё с Мухой. Вообще-то псину я назвал Мухтаром. Но стоило этому самому Мухтару удрать в лес, а мне отправиться за ним, как из Мухтара он почему-то превращался в Муху — короче, быстрее звать, причём уменьшительно, но совсем не ласкательно.

Пёс не был ни овчаркой, ни мастифом, ни представителем какой-нибудь другой благородной породы. Зато был высоким в холке, крепким и очень понятливым. Иногда я даже начинал подозревать у него наличие интеллекта, что на фоне некоторых встреченных мной людей выглядело не столь уж невероятно.

И вроде бы верный. Отряд собаку принял. Будь у нас серьёзные проблемы с пропитанием, Мухтар оказался бы накладным удовольствием, но после решения пустить часть серебра и золота, доставшихся от французских шпионов, на дополнительное снабжение — еду, свинец, порох и прочее необходимое — мы могли позволить себе кормить ещё одну пасть.

Полезную. Нас же обворовать хотели ночью, а двое молодых, поставленных на караул, уснули, нынче пользуются мазями от Аглаи, заживляя многочисленные синяки и ссадины. Пёс спас от разорения, ухватил вора, оказавшегося солдатом с соседнего полка, за то место, которым этот солдат думал, решаясь на преступление.

— Пойдёмте, господин Линар, пожалуй, что это может быть скоро Могилёв и бой. Нужно насладиться жизнью, мясо остынет, — сказал я.

— Вы словно провидец. Но я, пожалуй, немного посижу ещё.

Я промолчал.

Смоленский тракт. Северо-Западнее Могилева

21 июля 1812 года

Я не сразу ушел, обернулся… и вдруг понял, что почти в неглиже, да и коней нужно забрать… А к вопросу, кому именно нужна была психологическая помощь, так тут без вопросов — мне. Сегодня уже двадцать первое июля… Я понял это вот только что, утром… Правда, не до дней тут было, чтобы их, однообразные, считать.

Что это значит? Так… Всего-то, что завтра, если бы история была та же, что я знал, корпус Раевского должен был вступить в бой с французским сперва авангардом, а потом и чуть ли не со всей армией Наполеона. Прикрывая отход Второй армии.

А мы где? Деревни с названием Салтановка тут и не видно. И французы… Казаки говорили, что они в двух днях. Чем я изменил историю? Вот где для меня вопрос, от которого я не могу избавиться, словно от самой назойливой кусачей мухи.

Стараюсь забыться в разговорах, в делах, но теперь понятно, что сложно будет.

— Карл, — сказал я уже по-русски, поднимаясь и улыбаясь, чтобы наш разговор закончился всё-таки не на похоронной ноте. — Я прекрасно понимаю, насколько вы сейчас переживаете и насколько трудно вам влиться в наше общество. Вы офицер, дворянин. Вас учили совершенно другому обращению, учили командовать. Именно поэтому разжалование в рядовые и считается одним из самых суровых наказаний для офицера. Но я хочу, чтобы вы понимали одну вещь: и я, и все без исключения наши егеря считаем вас достойным человеком. И никто из нас не считает вас виновным в том, что произошло. Трусость — другое дело. Предательство — тоже. Вот там позор, порицание, пепел на голову, а лучше всего — забвение. Но это не про вас.

Ленар посмотрел на меня долгим взглядом. Губы его дрогнули, будто он собирался что-то сказать, но передумал. Только кивнул. И в этом кивке было куда больше чувства, чем могло бы уместиться в длинной благодарственной речи.

Я поднялся, отряхнул с себя уже успевший высохнуть песок и предстал перед сестрёнкой почти в нижнем белье, в намокших портках. Вот только она давно уже не смотрела туда, куда могла бы смотреть женщина, интересующаяся мужчиной. Для неё я был братом, и потому никакого стеснения между нами почти не осталось. Да и сама Аглая, признаться, не особенно укрывалась, когда переодевалась, разве что просила меня подержать ткань, за которой могла привести себя в порядок.

Я подошёл к ней ближе и тихо сказал:

— Побудь немного с ним. Ему поддержка нужна.

Аглая перестала улыбаться. Посмотрела сначала на меня, затем на сидевшего у воды Ленара. В её лице что-то изменилось: исчезло озорство, осталось только неожиданно взрослое понимание.

— Хорошо, — ответила она негромко. — Иди уже. А то Ефим действительно всё спалит. Не хочу нести Францу обугленное мясо. Я с Карлом посижу.

Я отправился в лагерь.

Жареным мясом пахло метров за сто. Запах плыл над травой, смешивался с дымом костров и заставлял шагать быстрее. Наши расположились в тени нескольких старых ив, росших чуть выше заводи. Кто-то разложил попону прямо на траве, кто-то сидел на седле, кто-то уже жевал хлеб. Лошади паслись неподалёку, лениво обмахивая хвостами слепней, а над углями, действительно, колдовал Ефим.

— Отойди от мяса, вредитель, — потребовал я, подходя к нему. — Ты его не жаришь, ты следы преступления уничтожаешь.

— Ну слава Богу, пришел, — Ванька всплеснул руками. — Глянь, что уже черное мясо.

— Нормальное мясо, — обиделся Ефим и ткнул шампуром в мою сторону. — С корочкой.

— Это не корочка. Это угли, — проворчал Игнат.

Потапыч, уже державший в руке кусок мяса, хмыкнул.

— Есть можно, — вынес он окончательный приговор. — Значит, хорошо приготовлено. Баловныя вы стали все… Забыли, как кашу с червями ели, да за обе щеки?

— Червяк — это чистый белок, — сорвалось у меня.

— Чего? Какой белок? Глянь на мясо, тут «чернок», скорее, — продолжал возмущаться Ванька, выражая по всей видимости отношение к ситуации всего отряда.

Мясо оказалось вполне сносным. Не таким вкусным, как получилось у меня вчера, но очень даже ничего. А чуть подгорело оно только потому, что было с салом, а для такого мяса подобная мелочь вполне простительна. Жир шипел на углях, вспыхивал короткими язычками пламени, дым ел глаза, зато запах стоял такой, что даже те, кто уже успел набить брюхо, продолжали крутиться возле костра в надежде на добавку.

— Сколь много жира утекло, — сокрушался Потапыч, качая головой и провожая взглядом очередную каплю, сорвавшуюся с куска мяса прямо в огонь. — Добро переводите. Изверги.

Прозвучало это почти как обвинение в растрате государственного имущества. Но был тот самый редкий случай, когда с Потапычем почти никто не соглашался, ибо вкус мяса и сала с дымком затмевал всё. Даже Ефима, ещё недавно обвинённого Аглаей в покушении на шашлык посредством его сожжения, окончательно простили. Он теперь сидел с самым невинным видом, ел и время от времени поглядывал на нас так, словно с самого начала именно такого результата и добивался.