А я снова посмотрел туда, где возле наших телег толпились егеря. Восемнадцать человек вернулось. Своих. Еще совсем недавно дорога оставалась пустой, и я старался не думать о том, что они могли так и не появиться. Теперь появились.

Хотя бы сегодня судьба вернула мне не всех, кого забрала.

А потом мы двинулись дальше. Огромная масса людей, повозок, конных, уходили дальше от французов, становящихся на этих землях хозяевами. Ненадолго, даже если и мое появление сильно ситуацию не изменит.

Дорога тянулась между низкими перелесками и полями, поверх которых ветер тревожил рожь, реже ячмень. У казаков был приказ все это добро палить, как только армия пройдет. Выжженная земля, скифская тактика.

Не буду судить и рассуждать на эту тему. Мое мнение такое: раз для победы нужно, то хоть и города жечь, но противнику чтобы было плохо. Вопрос только в пропорциях. Вот тут стратегам нужно очень сильно думать, анализировать, может и математиков подключать.

Арьергард русской Второй армии шел как придется: телеги теснились возле дороги, между ними горели небольшие костры, дальше темнели привязанные к деревьям лошади, а за ними виднелись солдаты, пикеты и отдельные группы всадников. Кто-то шел, другие ждали, третьи вовсе обедали.

Может я не стратег, не имею общей картины. Но передвижение, как по мне, было плохо организовано. Ни тебе стройных колон нога в ногу вышагивающих бодрых солдат, ни красивый, грациозный проход кавалерийских частей строем по три, ибо больше из-за узости дороги и ее захламленности будет совершать сложно.

А захламленность — это не только про армию. Люди уходили. Часть помещиков вместе с дворней срывались с мест и шли вперед армии, или даже рядом с ней. Так что тракт, который в мирное время мог бы, наверное, по нынешним меркам, считаться даже пригодной дорогой, сейчас был… Не дорогой, направлением между лесами и полями, топями и реками.

Вроде бы все свои вокруг. И ранеными мы не обременены. Ну только если меня и Тихона за таковых не держать.Вроде бы наконец можно выдохнуть. Только отдаленная стрельба все равно время от времени докатывалась сюда, напоминая, что никакого настоящего спасения пока нет. И что армия не идет… Как бы не было обидно и досадно, но армия убегала.

Мы долго молча отступали… Долго? Да. Молча? Нисколько. Какофония звуков врезалась в уши, превращаясь в оркестр, когда он настраивается. Нет четких мелодий. Разносились режущие слух крики, скрипы, ржание, мат и возмущения в ответ.

Но отступали же для чего? Чтобы дать бой. Я это знал, а более никто. Даже и нынешнее командование сомневалось явно. Соединиться с первой армией Барклая-де-Толли? Наверное, это пока единственная цель.

От авторов:

Современный хирург попал в Петербург 1904 года. Там еще лечат кровопусканием, магнетизмом, золотыми уколами, радоновыми ваннами… Пора что-то менять!

https://author.today/reader/563514

Рогачев

19 июля 1812 года

— Даже и не думайте, — зло прорычал я, когда к нашему обозу вновь подошли те самые пухлые хомяки без знаков различия, но с такой уверенной походкой, что и без мундира было понятно: интенданты.

Те самые. Ещё в Бобруйске они пытались отжать у нас имущество, искренне считая, что семь повозок, несколько десятков лошадей и всё лежащее на телегах добро существуют исключительно потому, что Господь заранее позаботился о снабжении армейского хозяйства.

Теперь хомяки остановились шагах в десяти и сперва посмотрели на меня с вызовом. Ну как же: возле семи повозок людей с оружием меньше десятка, а одного из тех, кто дал им отпор в Бобруйске, сейчас вообще нет. Потапыч не вернулся. Я очень хотел приставлять к этому утверждению постоянно «пока». Но три дня прошло…

Так что для стервятников самое время прийти, сурово нахмурить брови и потребовать чего-нибудь для нужд армии.

Я от негодования стал так тяжело дышать, что это можно было бы спутать с шипением. Наверное, и взгляд у меня был настолько злым и бескомпромиссным, что старший интендант, уже открывший рот, вдруг его закрыл.

— Господин Белавин, мы лишь хотели уточнить… — начал он, машинально поправляя ремень на круглом животе.

— Уточнили, — ответил я, делая шаг навстречу. В боку несильно, но кольнуло. — Всё наше имущество остаётся нашим. Лошади наши. Повозки наши. Провиант наш. Если чего-то требует начальство — пусть пришлёт письменное распоряжение с подписью. Желательно самого государя императора. Тогда рассмотрю.

— Вы себе слишком многое позволяете, — процедил второй, но при этом почему-то отступил на полшага.

— Сегодня — да, — согласился я. — Настроение плохое. Уйдите, зашибу…

Больше они спорить не стали. Попятились, сохраняя остатки достоинства, а затем развернулись и пошли прочь. Я смотрел им вслед и понимал, что нынче сам мало напоминал человека. Зверь. Причём отнюдь не хомячок. Разве что хомяк-мутант размером с медведя, готовый вцепиться в горло любому, кто косо посмотрит на его запасы.

Настроение и правда было препаршивейшее.

Третий день мы болтались в арьергарде и двигались вместе с ним. Мои попытки лихо пойти на доклад начальству, что, мол, выполнили задачу, готовы к другой… Напомнить о себе. Не увенчались успехом. До генерала не добраться, до полковников не достучаться, ну а кто пожиже чинов — и слушать не будет. И мне ему нечего докладывать.

Ждал ещё, когда капитан уже окончательно придёт в себя. А то на грани жизни и смерти, всё ни туда ни сюда… Здоровья ему, конечно. И вот он прорвётся куда надо. Всё же и сам лихой он, и по чину положено. А от младшего унтера проще отмахнуться.

Рогачёв был уже совсем рядом, хотя говорили, что в сам город войска заходить не станут: пройдём севернее и дальше двинемся к Могилёву. Дороги раскисли, пыль после недавних дождей превратилась в липкую грязь, колёса телег то и дело вязли, лошади шли устало, опустив головы. В воздухе стояла знакомая уже смесь запахов пота, конского навоза, дыма, мокрой шерсти, кожи и человеческих тел, которые несколько дней видели воду главным образом тогда, когда она лилась с неба.

Но хуже всего было то, что Потапыча и остальных моих егерей всё ещё не было.

Те товарищи, которые спаслись и успели ускакать на конях чуть раньше меня от позиций под Бобруйском, были вроде бы свои. Сослуживцы. Нормальные мужики. Хотя как… там большинство молодые сильно и мужиками-то не назовёшь…

Хотя в этом времени особо так никого не назвать. Ну кроме что крепостных. Фраза «Багратион — нормальный мужик» может принести больше проблем, наверное, чем кричать «Вива ля Франс». Но кто мне мешает думать так? Нет, Боже упаси про жизнь Франции. Пусть петухи эти горят в аду со своими символами в виде этой птицы. Я про привычное определение «мужик».

Так вот… с некоторыми мужиками я уже успел вместе стрелять и есть из одного котла. Но родственного чувства к ним не испытывал. Не те. Вот Потапыч, Захар, остальные мои оболтусы — те уже каким-то непонятным образом успели стать родными.

И неизвестность про их судьбу жрала хуже голода.

Ещё сильнее бесило собственное бессилие. Я таскал внутри головы знания, которые могли помочь русскому солдату если не сразу намять французу загривок, то хотя бы увеличить шансы самому дожить до следующего утра. Но знания оставались знаниями. Нереализованными. Я мог помнить, как должно быть через двести лет, и совершенно не понимать, как заставить человека 1812 года сделать хотя бы первый шаг в эту сторону.

Впрочем, с одного шага я всё-таки начал.

Увидел, как один из егерей зачерпнул кружкой воду из бочонка возле нашей телеги, понюхал её и собрался пить.

— На! — ударил я с ноги по руке с кружкой.

А потом ещё и отвесил подзатыльник. Да так сочно, что мне показался звон внутри головы салаги.

Я забрал кружку, посмотрел на мутноватую воду, где плавала какая-то дрянь, и выплеснул её на землю.