— Через пятьдесят?

— Неважно. Не нужно передавать, — усмехнулся я.

Но пусть смеётся.

Умный человек может высмеять странную мысль сегодня, а завтра, стоя над очередным умершим раненым, вдруг её вспомнить.

Мне этого пока хватало.

Тем более кое-что уже начинало меняться. Аглая стала чаще мыть руки между перевязками. Заставляла помощников менять загрязнившееся полотно, когда была возможность. Франц, по её словам, сперва ворчал, но потом перестал запрещать ей промывать руки и инструменты чаще, чем было принято. Нескольких раненых с особенно дурно пахнущими ранами разместили отдельно — не потому, что доктор поверил в мои бактерии, а потому, что «так удобнее наблюдать».

Мне было плевать, как он это назовёт. Хоть влиянием Луны на медицинские телеги. Главное — сделал.

А на следующий день, после дневного перехода армии, я продолжил санитарную революцию уже среди собственных егерей.

Возле костра кипел огромный котёл. Рядом сушились рубахи. На ветках висели портянки, и зрелище было такое, словно лес капитулировал перед русской армией и выбросил белые флаги. Полуголый Ефим сидел на бревне, яростно вычёсывал волосы частым гребнем и ругался на вшей так изобретательно, что я невольно заслушался.

— Нашёл? — спросил я, подходя.

— Трёх, ваше благородие, — мрачно ответил он и показал гребень. — Жирные. Нашей кровью откормленные.

— Военнопленные.

— Казнить?

— Без суда. Или в кашу их. Что не мошка, то мяса трошка.

— Как можно, Платон Афанасьевич. Не голодно же так, чтобы и таких тварей пожирать.

Ефим удовлетворённо щёлкнул ногтем.

— Одним французским агентом меньше.

Я оглядел бивак. Один солдат мыл руки над тазом. Другой ворчал, стирая рубаху. Третий тащил воду к котлу. Отхожую яму выкопали там, где я указал, хотя рядом на всякий случай пришлось поставить колышек с тряпкой, чтобы какой-нибудь особо задумчивый воин ночью не провалился в результаты коллективной жизнедеятельности.

Смешно. Наверное. Только я смотрел на всё это и впервые за несколько дней чувствовал, что действительно что-то делаю. Не вспоминаю будущее. Не рассуждаю о том, каким оно должно быть и будет ли вовсе изменено. А может, это развился и я своим появлением создал альтернативную реальность?

Вот… а говорил, что не думаю. Как же о таком не думать?

— Господин младший унтер-офицер! — окликнул меня молодой егерь, стоявший возле котла. — Вода закипела!

— Сними и поставь остужаться, — ответил я. — И накрой чем-нибудь чистым. Кабы ни один комар не упал в неё.

— Да и чёрт бы с ними, кровопийцами. Пусть варятся!

— Я сказал, что ни один, — серьёзно произнёс я.

Он послушно потянулся за крышкой, а Ефим, продолжавший войну со вшами, вдруг поднял голову.

— Господин Белавин, — сказал он с подозрением. — А французов вы тоже заставите мыться, ежели победим? Тогда в баню. Чтобы не вениками только хлестать, а плетью.

— Месье знает толк в извращениях, — усмехнулся я.

— Что?

— Ничего… смотри за гнидами, чтобы чистый был.

Он покачал головой.

— Зверь вы всё-таки, — резюмировал Ефим. — Мыться…

Я посмотрел на кипящий котёл, развешанные рубахи, умывающихся солдат и дым, медленно стелющийся над биваком.

— Сам знаю, — ответил я. — Сам знаю.

И снова занятия, несмотря на то что мы прошагали никак не меньше пятнадцати вёрст и ещё предстоит немного к вечеру. Боевая подготовка должна быть на высоте.

Отрабатывали сегодня снятие часовых. Это хотя бы забавно. А когда тренировка интересная, то и нагрузка не так ощущается.

Опять переход… ещё вёрст пять. Спать…

— Ты рассказала доктору о гипсе? — спросил я, когда глаза уже окончательно слипались, и вдруг вспомнил, что ещё вчера объяснял Аглае, как можно было бы зафиксировать сломанную конечность, чтобы обломки костей не гуляли при каждом движении и имели хотя бы шанс правильно срастись.

Аглая неожиданно встрепенулась и села, сбросив с плеч край одеяла. Растрёпанная после тяжёлого дня, сонная, с выбившимися из причёски волосами, она выглядела настолько милой, что я невольно улыбнулся. Но сама сестрёнка смотрела на меня огромными глазами, в которых плескался такой восторг, словно лично открыла новый материк.

— Да! — ответила она и торопливо убрала волосы с лица. — Поведала ему всё, что ты мне говорил. Про то, что можно обернуть сломанную руку или ногу тканью, наложить сверху густую массу, а когда она затвердеет, конечность уже не сможет двигаться. И господин Франц сначала опять смеялся, а потом перестал. Велел повторить всё сначала. Потом ещё раз. А после сказал… — Аглая довольно улыбнулась. — Сказал, что, может быть, я всё-таки не дура и в этом действительно что-то есть.

— Великодушный человек, — пробормотал я. — Ещё немного, и признает тебя разумным существом.

— Платон!

— Молчу, молчу. Главное, чтобы попробовал. Но разумный человек уже поймёт, что это важно.

На самом деле я и здесь понимал принцип куда лучше, чем технологию. Будущая гипсовая повязка казалась элементарной только человеку, который видел её десятки раз: бинт, гипс, вода, фиксация. Но стоило задуматься, как именно правильно сопоставить отломки, насколько туго накладывать повязку, как не пережать распухшую конечность, — и выяснялось, что мои знания заканчиваются довольно быстро.

Поэтому я специально предупредил Аглаю: никаких самостоятельных опытов на тяжёлых переломах. Пусть Франц сначала думает сам. Он врач. Я лишь человек, который знает, что такой способ в принципе существует.

— Вот и хорошо, — сказал я, устраиваясь поудобнее на сене. — Давай спать. Завтра ещё неизвестно сколько топать.

Аглая послушно улеглась рядом, подтянула одеяло к подбородку и через несколько минут засопела. А вот у меня сон, несмотря на усталость, не шёл. Стоило закрыть глаза, как мысли возвращались туда, где сейчас могли находиться мой крёстный и остальные егеря, уходившие от французов на лодках по реке.

Казаки рассказывали, что ниже по течению видели у одного из берегов брошенные лодки и множество следов. По их прикидкам — человек двадцать, может, чуть больше. Пока это была единственная весть. Никаких имён, никаких подтверждений, что среди спасшихся находился Потапыч. Но я цеплялся даже за неё. Двадцать следов означали двадцать человек, которые, возможно, выбрались. А пока не доказано обратное, мой крёстный был среди них.

Я уже начал проваливаться в сон, когда откуда-то из темноты донёсся требовательный мужской голос:

— Младший унтер-офицер… как там тебя? Пойди, братец, сюда!

Говорил человек так, как умеют говорить офицеры, привыкшие, что после первых двух слов солдат уже бежит исполнять приказ. Я открыл глаза.

По мою душу пришли. И что это? Вновь проблемы или хоть какая справедливость пробивается через туман?

От авторов:

Ноябрь 1853 год. Война с Европой начинается. Будущее отныне в руках нашего современника, ставшего генерал-адмиралом русского флота.

https://author.today/work/333355

Рогачев.

19 июля 1812 года.

— Кого черти принесли? — пробормотала уже почти спящая Аглая и забавно приоткрыла только один глаз.

Причём посмотрела она не на меня, а куда-то вверх, на яркие звёзды.

Небо здесь вообще было другим. Или, скорее, таким, каким оно всегда являлось до того, как человечество решило подсветить каждый город, дорогу, рекламный щит и магазин. Звёзды висели настолько отчётливые и яркие, что казалось, будто какой-то небесный художник специально прошёлся по ним белой краской. Даже Млечный Путь был не бледным намёком, а широкой светлой полосой.

Я стал приподниматься. Лениво, неспеша. Все же сонным был, почти уснул, или даже успел окунуться в царство Морфея, но был оттуда за волосы выдернут.

Тоже посмотрел на звезды.

Красивых вещей в этом времени вообще оказалось не так уж много. Зато те, что имелись, были настоящими. Люди рядом. Аглая, которая даже растрёпанная и сонная заставила бы любого художника хвататься за кисть. Леса, где можно час идти и не найти под ногами ни пластиковой бутылки, ни консервной банки, ни обрывка полиэтилена. Чистые реки. Огромное небо.