Они смотрели на нас с усмешками. Какие-то колкости полетели вслед. В другой ситуации развернулись бы, и тут, в лесу, можно и подзатыльников надавать. Я был уверен, что мы способны одолеть этих товарищей. Но спешили…

Потом люди остались позади, и огромный армейский лагерь начал постепенно растворяться за деревьями. Сначала перестали различаться отдельные голоса, потом скрип телег и ржание лошадей слились в далёкий гул. Остались ветер в вершинах, редкий стук дятла и хруст веток под сапогами. Земля после дождей напиталась водой, мох потемнел, прошлогодняя хвоя липла к подошвам, а в низинах сапог иногда уходил в грязь почти по щиколотку.

Лес здесь был смешанный и неудобный. Старые сосны перемежались берёзами, молодой осиной и густым орешником. Справа тянулся неглубокий овраг, на дне которого блестела вода, слева земля постепенно поднималась. Ночью прошёл дождь, ливень, что нас чуть не смыло с небольшой возвышенности, на которой поставили свой обособленный небольшой лагерь.

То и дело под ногами хлюпала вода. Я был обут в добротные французские сапоги, не промокали, так что влага доставляла лишь неудобства в том, что, ступая в грязь, издавалось больше лишних звуков.

Ефим двигался впереди удивительно ловко. Хотя пора бы уже перестать удивляться, а принять навыки парня как данность. И уважать уже за это его. Я — уважаю. Другие, может, тоже начнут, если слова и предположения парня подтвердятся.

Там, где я полез бы через куст, он находил проход, где земля казалась ровной — предупреждал о болотной жиже. Несколько раз останавливался, приседал, разглядывал землю и только потом показывал направление.

Ефим вдруг резко поднял руку. Это был знак, который мы использовали ещё когда уходили лесом и болотами от пруссаков. Не всем понятный знак. Так что Усач не остановился сам, только после того, как натолкнулся на мою спину.

— Чего встал? — шёпотом спросил Захар.

— Мох примят, — ответил парень и указал вниз.

Я присел. Сначала не увидел ничего. Потом действительно заметил: мягкая зелёная подушка была в одном месте продавлена, рядом лежала перевёрнутая светлой стороной прошлогодняя веточка. Следа сапога не осталось, но кто-то здесь прошёл совсем недавно.

— Их след? — спросил я. — По направлению подходит.

Подумалось о том, что именно здесь можно было бы укрыться, освоиться, взять самих шпионов быстро и неожиданно. Скорее всего, они пойдут по уже протоптанной тропе назад. Но такие малодушные мысли отринул. Нет, нужно не только брать шпиона, но и связных или двухсотить их наглухо. Не думаю, что у Наполеона много специалистов по диверсионной и шпионской деятельности, что на смену одним тут же найдутся другие с подобными компетенциями.

Минут двадцать мы шли ещё по лесу. Далековато.

Я кивнул, когда Ефим показал на одну из сосен рядом. И тут же парень ловко, почти бесшумно… Но поднялся ветер, и в лесу помимо шума листвы ещё и трещали деревья. Не падали, но несколько настораживало. Хотя и хлопанье грязи, и звуки от сломанных веток — всё нивелировалось.

Через четверть часа Ефим остановился окончательно и показал на огромную сосну чуть левее оврага. Ствол внизу был такой толщины, что вдвоём не обхватишь, а верхушка возвышалась над соседними деревьями.

— Дальше близко, — прошептал он. — Ежели прямо, шагов двести. Может, меньше.

Где-то справа внезапно хрустнуло.

Игнат мгновенно развернул штуцер. Захар пригнулся. Я поднял руку, приказывая всем замереть. Куст качнулся ещё раз, сухие листья зашуршали, и из-под орешника вдруг выскочил здоровенный заяц. Серый ком метнулся буквально в нескольких шагах от нас, замер на долю секунды, будто сам удивился количеству вооружённых людей в собственном лесу, а потом огромными прыжками понёсся в сторону оврага.

— Тьфу ты, нелёгкая, — выдохнул Ванька, опуская пистолет.

— Тихо… — успел раньше меня прошептать Захар.

Ждали дальше. Через несколько минут сверху донёсся тихий свист. Я подошёл к стволу и задрал голову. Между ветвями показалось лицо Ефима.

— Идут, — едва слышно прошептал он.

— Кто? — прозвучал не самый умный вопрос от Ваньки.

Нет, дисциплина хромает у нас. Вольница, своеобразный Совет Старших, что мы тут устроили, не даёт эффективности. Нужно мне брать свой отряд, как и те два десятка бойцов, при прибыли от генерала, и готовить парней как следует. Там есть из кого лепить нужных спецов. Ну а остальные… Ванька, Усач… Нужно бы с ними вдумчиво поговорить. Что за беседы на выходе? Но не прямо сейчас устраивать разборы полётов.

Я подошёл к кустам, раздвинул их. Видно не было, но порскнувшие в стороны какие-то небольшие птицы говорили о «слоне в посудной лавке», о людях, плохо знакомых с белорусскими лесами.

Скоро увидел: быстро между деревьев показались фигуры и опять скрылись.

— К поляне. Это монахи… — прошептал я.

А я ведь сперва про монахов не поверил.

— Какие ещё монахи? С чего им тут? — состроив яркое удивление, спросил Захар.

— Настоящие. В рясах. Один высокий, другой толстый. Кресты вижу. Шляпы… ну, не наши. Чёрные.

Ванька повернулся ко мне. Захар медленно приподнял бровь.

— Латиняне-схизматики, что ли? — одними губами произнёс он.

Я приложил палец к губам и снова посмотрел наверх.

— Французы?

— Там. Трое вижу. Один возле дерева. Другой дальше. Третий к коням ходил, — это уже сказал Ефим.

— Больше никого?

Ефим некоторое время всматривался вдаль.

— Не вижу.

Вот теперь происходящее становилось одновременно понятнее и страннее. Двое католических монахов могли находиться в этих местах по десятку совершенно невинных причин. Война разбрасывает людей похлеще бури: священники, беженцы, купцы, крестьяне, монахи — кого только не встретишь на дороге. Но двое католических монахов, которые осторожно идут на спрятанную в лесу поляну, где их ждут трое французских военных, уже требовали гораздо более убедительного объяснения.

Я вспомнил посиделки у костра с кружкой горячительного напитка, которая была общая для всех — «келих кола» — ходила по кругу, и каждый отпивал из полулитровой металлической ёмкости сколько хочется, ну или пропускал, если достаточно или человек был против спиртного.

И на таких посиделках чего только реконструкторы не расскажут.

Про монахов, которые шпионили прямо под носом Раевского, именно что добывая сведения об арьергарде русской Второй армии, был разговор. Ещё тогда вспомнил, что кто-то возмущался, что ну не глупые же люди жили в этом времени, чтобы пропустить такое и допустить к секретам каких-то проходимцев-монахов, причём ещё и католиков.

Я в дискуссии не участвовал, сидел в удобном походном стуле в полудрёме. Потому и не сразу вспомнил. А тут вон оно как… Монахи-шпионы…

Довская дорога.

21 июля 1812 года.

— Ефим, ты не лезешь. Остаёшься тут… — начал раздавать приказы я.

— Дайте фузею, Платон Афан…

— Нет… Ты не лезешь, — прошептал я решительно, акцентируя на каждом слове.

Ефим понурил голову. Детский сад, мальчишечьи обиды.

— А с монахами как? Они латиняне, видно, но всё же от Бога, — неуверенно шептал Ванька. — Или не от Бога?

— Не от Бога, — сказал я. — Их нужно брать живыми. А то обвинят ещё, что мы по лесам бродим да добрых людей бьём. Ещё и в разбое.

Все заволновались. Серьёзное обвинение. И не сработай мы как надо, нет сомнений, что дело может повернуться нам тем местом, которое так любят демонстрировать польские уланы.

Я продолжил давать распоряжения, а потом мы выдвинулись. Последние сто шагов заняли больше времени, чем могли бы пройти и версту. Шли старательно, чтобы ничего не хлюпало, не хрустело, не выпрыгнуло из кустов.

Первым шёл я, дальше Захар.

— Хрст!

Звук показался громом. Мы застыли изваяниями, даже головами не крутили. Прошло секунд двадцать. Потом тридцать. Ничего.

Я показал два пальца вперёд. Пошли дальше.

Поляна появилась между деревьями неожиданно — сначала светлое пятно, затем полоска высокой травы, потом поваленная берёза. Я опустил одно колено на кочку со мхом у большой мохнатой ёлки, осторожно раздвинул тяжёлую хвою, выглянул.