— Да что ж такое? — начал нервничать я, когда ни с первого раза, ни со второго, я не смог взобраться на коня.

Остановился. Выдохнул. Успокоился и не стал паниковать даже когда услышал французов. Оперся на правую ногу и…

— Есть…

— Бах! — французская пуля просвистела рядом.

— Давай, родной, вперед! — говорил я, одновременно ударяя коня по бокам.

Буян, впрочем, был явно одного мнения со мной. И быстро, с места, не в карьер, но переходя на рысь, понес прочь, в сторону удаляющихся повозок с раненными.

Какая-то дикая, пьянящая эйфория, безмерное счастье вдруг обуяли меня от одного только понимания, что мы вырвались. Что есть шанс это сделать. Я ухожу от этих проклятых французов, оставляя смерть где-то там, позади, в пороховом дыму. Но в этот самый миг радость безжалостно оборвало: в правом боку вдруг резко, злобно кольнуло, словно под ребра с размаху вогнали раскаленную спицу.

Я рефлекторно сжал зубы, не сбавляя бешеной скачки. А затем почувствовал, как жесткая корка подсыхающей на моем мундире крови — крови Тихона, которого я тащил на себе — вдруг размокла, пропиталась влагой и снова стала пугающе теплой и липкой. Только это была уже моя собственная кровь.

Как же нет почувствовал даже? Только сейчас? На адреналине?

Я рвался вперед, пришпоривая Буяна, и с каждой секундой всё отчетливее ощущал, как неприятная, тягучая и жгучая боль расползается по телу. Разумом я судорожно цеплялся за надежду, что жизненно важные органы не задеты, пуля прошла вскользь или увязла в мышцах. Но инстинкты кричали об обратном: я слишком хорошо знал, что во время смертельного стресса, купаясь в таком адреналиновом фонтане, человек может до последнего не осознавать, насколько страшное ранение он получил.

— Платон! — радостные вопли Аглаи заставили меня улыбнуться.

С такими эмоциями встречают только родных людей.

— Платон Афанасьевич… — бледный, но еще держался, улыбнулся моему появлению, как только с сравнялся с повозками, Тихон.

— Ефим, Аглая, — возницы! Тихон не сможет больше, — кричал я, продолжая двигаться, перекрикивая скрип телег и стоны раненых.

Сложно, сам теряю кровь. Но, казалось, мы всё-таки уходим… Спасение было так близко. Идти дальше, стараться не сбавлять темп.

Но тут, справа, когда мы уже выскочили к широкой пустоши — месту, бывшему еще недавно огромным, шумным лагерем русской армии, — горизонт взрезала линия конницы. В полуверсте от нас показались всадники.

Вряд ли на нас, на лагерь, уже пустой, наверняка совершив обход города, заходя в тыл… Но мы были тут. И выстоять даже против вражеского десятка дозора уже не получится. И сдаваться я не желаю.

До боли в глазах хотелось верить, что это наши, спешащие на выручку. Но нет… Лошади шли галопом, беря неумолимо наперерез нашему курсу, отрезая путь к отступлению. Рядом с нашими повозками, тяжело дыша, хрипя и спотыкаясь, еще бежали уцелевшие воины — изможденные, закопченные пехотинцы. Та ничтожно малая горстка людей от всего сводного полка, которой чудом удалось выжить в сегодняшней мясорубке.

Я сжал поводья так, что побелели костяшки. Я совершенно не знал, что могу сейчас сделать, как заставить их отвернуть, как защитить телеги. А всадники приближались столь стремительно, хищно стелясь над землей, что сквозь оседающую пыль я уже отчетливо, в леденящих душу деталях, рассмотрел их силуэты: зловеще блестящие наконечники пик и характерные квадратные конфедератки польских уланов.

— Гоните! Не сметь останавливаться! — срывая голос, заорал я, оборачиваясь к телегам, где сидели Аглая и Ефим.

Времени на маневры не оставалось. Польские пики уже хищно опускались для смертоносного удара, ловя тусклые лучи солнца. Проигнорировав обжигающую вспышку боли в простреленном боку, я выхватил из ножен тесак.

Кавалерист, мля…

Сталь со свистом рассекла воздух. Бегущие рядом пехотинцы, рыча от отчаяния, на ходу примыкали штыки, готовясь дорого продать свои жизни. Если мне суждено лечь на этом вытоптанном поле, я заберу с собой столько ляхов, сколько успею. Я натянул поводья, разворачивая Буяна грудью навстречу ревущей лавине уланов. Смерть приближалась под громовой стук копыт, но в моей душе больше не было страха. Лишь холодная, звенящая пустота и абсолютная готовность принять свой последний бой.

И тут совсем другая история, как было, когда я очнулся в этом теле. Тут времени организоваться не было. Еще и сзади слышались крики на французском, и это не светская беседа русских офицеров. Это оккупанты, враги, которые уже убили немало хороших русских людей.

От авторов:

В прошлой жизни он ворочал миллионами. В новой получил чужое тело, разорённое имение и 1827 год. Наш человек в Российской Империи. https://author.today/reader/654519/6265891

Между Бобруйском и Рогачевым.

16 июля 1812 года.

Буян подо мной переступал ногами, нервно всхрапывал и косил глазом назад, прекрасно понимая, что за спиной происходит что-то нехорошее.

Впереди уже скрывались за поворотом две телеги, увозя раненых, Аглаю, Тихона и Ефима, а мне оставалось решить довольно простой вопрос: сколько времени я сумею для них купить. Минуту? Две? Может быть, пять, если поляки решат, что одинокий всадник впереди — это приманка и где-нибудь за деревьями их ожидает целый егерский батальон. На последнее рассчитывать было особенно приятно, только я видел, как они разворачиваются, и понимал: не поверят.

Я потрогал бок и тут же пожалел об этом. Ладонь стала мокрой, под мундиром неприятно хлюпало, а каждое движение в седле отзывалось такой болью, словно французская пуля не просто пропахала мясо, а оставила там раскаленный железный прут.

Вроде бы ничего жизненно важного не зацепило — иначе я сейчас не сидел бы верхом и не рассуждал о превратностях судьбы, — но крови потерял уже прилично. Слабость накатывала волнами, перед глазами иногда начинали плавать темные пятна. Однако пока руки держали поводья, а Буян стоял на ногах, жаловаться было совершенно некому.

Они шли… Я, наверное, и не моргая смотрел на приближающееся облако пыли, в котором были отчетливо видны силуэты врага. Отдать свою жизнь подороже? Бежать?

Да, наверное, нужно бежать. Но далеко ли? Дальше ушедших двух телег не побежишь, догонят. А так… я судорожно вложил тесак в ножны и стал перезаряжать пистолеты. Пущу гадам кровь, отвлеку на себя внимание, авось и не пойдут вслед телег.

Два выстрела и потом возможность хоть разок рубануть егерским тесаком — минус еще три врага, уничтоженных моими руками, значит, чуть, но я приближаю победу.

Поляков я насчитал около трех десятков. Может, чуть больше. Уланы уже перестали осторожничать и выходили на открытое место. Они даже сбросили скорость, наверняка увидели французских вольтижеров. А тут только я…

«Брать будут меня живьем», — подумал я.

Выбор… злой и беспощадный выбор стоял передо мной: или сдаваться и сохранить себе жизнь, иметь возможность потом сбежать и продолжить свою борьбу, пусть и сильно откатившись от достижения цели социализироваться на более высоком уровне. Можно было героически погибнуть. И кому такое нужно? Не говоря уж, что мне — точно нет. Бежать я не рассматривал.

Возле леса появились французские вольтижёры — немного, человек пятнадцать или двадцать, зато теперь они тоже выбрались из-под деревьев и оказались как на ладони. Некоторые из них явно злорадно улыбались в предвкушении, как будут с меня, живого, шкуру снимать. Попил я их кровушки, и ладно. Нечего приходить на наши земли.

Улыбок я не видел, словно бы чувствовал. Бывает так, что ощущается в целом настроение момента.

В руках два пистолета, краем зрения наблюдаю за тем, как далеко ушли телеги. Их уже не слышно, но я рисую в воображении, предполагая, насколько далеко друзья и раненые. Еще немного…

— Не спешите, вот так… вальяжно, медленно, — приговаривал я, уже предполагая, что сделаю два выстрела и попробую удрать.