Если французы сунутся вперед без артиллерии и достаточных сил, Раевский наверняка найдет способ объяснить им ошибку. Да и французы не были двужильными. Они тоже дрались, маршировали, хоронили своих, искали продовольствие и подтягивали отставших. Иногда я ловил себя на том, что думаю о наполеоновской армии как о какой-то машине, способной двигаться круглые сутки. Нет. Там тоже были люди.

Нас пропустили, между прочим, даже не спросив документов, кто мы такие, откуда. Вот так пристанет к армии какой агент, шпион, и пожалуйста… Все же выведает.

А не обратить ли мне внимание на подобное? Зная французов и то, что они очень любили всякого рода шпионские игры, не удивлюсь, если тут, в армии Багратиона, будет как бы не с десяток шпионов. Впрочем, пока недосуг их отлавливать. Намного важнее стоят насущные вопросы.

А еще и неприятное открытие ждало нас почти сразу, как только мы догнали русский арьергард.

Между Бобруйском и Рогачевым

16 июля 1812 года

Свой обоз мы нашли. Те самые телеги, которые ушли вперед до начала последнего боя, благополучно добрались до арьергарда. Вместе с ними находились наши самые молодые бойцы и те, кого заранее отправили сопровождать имущество.

А вот Потапыча, Захара и других егерей не было. Я объехал обоз дважды. Глупо. Как будто со второго раза люди могли появиться. Не появились.

— Кто такие? — окликнули нас со стороны дороги.

Там стоял пикет, а наш обоз располагался сразу перед ним. Словно бы не впускали на территорию бивака арьергарда.

К нам подошли два офицера. Один совсем молодой, едва ли старше меня нынешнего, второй постарше, с усталым лицом и густыми бакенбардами. Молодой держался прямо и старался выглядеть сурово, но взгляд постоянно уходил на наши телеги. Кровь на повязках раненых была видна издалека.

Кто мог из бойцов, сидели, другие и лежа, не имея сил привстать, озирались, как могли. Но лица, только что носившие маски скорби и боли, просияли. Дошли… никто не умер. Это, на самом деле, даже причина, чтобы поставить свечку в церкви. И не промену это сделать, время только пусть было бы чуть больше. И вряд ли походные церкви разворачиваются во время марша.

Между тем, процесс нашего осмотра офицерами закончился и требовательные взгляды ждали ответа.

— Из сводного полка, что отход прикрывал, — ответил я, придерживая Буяна и посмотрев на обоих офицеров.

И только произнеся это, понял, насколько горько прозвучал голос. Почти как упрек.

«Мы там упирали, чтобы вы имели чуть больше возможностей уйти,» — вот так читались мои слова и тон, с которыми я их произнес.

Оправдываться не хотелось, от слова «совсем». Да, так оно и было. Мы там умирали. Из усиленного полка, собранного пусть и больше штатной численности солдат, выжило…

Да и не понятно, сколько выжило. По тракту из тех пехотинцев, что смогли избежать участи быть пленёнными, или убитыми, никто из них не передвигался. Сколько сейчас их в лесах? Одному Богу известно. Но точно — куда как меньше от первоначального состава заслона.

Молодой офицер тоже услышал этот посыл. На мгновение отвел глаза, сжал губы, словно хотел что-то сказать, но промолчал. А я вдруг решил, что стесняться мне нечего. Нас действительно оставили прикрывать отход.

Целый сводный полк бросили под удар французов с задачей, которая почти не предполагала возвращения. Да, это война. Да, кто-то обязан держать неприятеля, пока остальные отходят. Да, возможно, именно благодаря этому сейчас передо мной спокойно сидят возле дороги сотни русских солдат. Все правильно. Только правильность решения никак не отменяла того, что за нее заплатили настоящими людьми.

Михайло Скороход… какая героическая смерть у этого большого, во всех смыслах, человека! Кто оценит? Вряд ли. Ну если только я не напишу книгу, статью, стихотворение, хотя последнее слабо вериться, что может выстрелить. Не менее фантастичным в данных реалиях кажется и сама идея писательства. Но с чем черт не шутит…

— Так это ваши телеги нас по полудни нагнали? — спросил старший офицер, явно решив разрядить повисшее напряжение, и кивнул в сторону обоза. — Богато живете. И еще… Не знал бы кто вы, приказал бы выпороть шпицрутенами солдат, что грубят моим подчиненным.

Я посмотрел в сторону нашего молодняка. Уважительно посмотрел. У них тут, оказывается была своя война — за наше имущество. И они, судя по всему, бой этот выиграли. С характером ребятки, значит и воины из них получатся, как надо. В Париж зайдут уже матерыми вояками.

— Жили мы и богаче, — ответил я и невесело усмехнулся. — Французы часть имущества себе оставили. Кровью полили они своей этот скарб наш. Такой вот размен… телегу добра за пару десятков жизней врага. Я был и дальне менялся бы так.

Уголок рта старшего офицера дернулся. Молодой офицер тем временем подошел к ближайшей телеге, заглянул внутрь и увидел капитанские эполеты. Лицо его сразу изменилось.

— Лазарет здесь не развернут, — сказал он уже совсем другим голосом, без прежней показной суровости. — Но проходите дальше. Я пошлю за медиком. Пусть раненых посмотрят.

Он задержался возле Журавлевича, несколько секунд всматривался в его бледное лицо и наконец тихо спросил:

— Капитан? — прозвучал глупый вопрос.

Видно же, что знаки отличия капитанские. Или он посчитал, что мы переодели солдата в капитанский мундир. Да тут, у Журовлевича, даже морда-лицо холеное, бритое, усы залихватски подкручены. Такие усы солдату не положены. Не уставом, а здравым смыслом.

— Капитан, — подтвердил я.

Офицер помолчал, потом посмотрел сначала на меня, затем снова на неподвижно лежавшего Журавлевича.

— Я слышал… — неуверенно начал он и запнулся. — Слышал, что в том сводном полку даже капитана оставили на полк. Это бесчест…

Фразу он не закончил.

— А ну, подпоручик, прекращайте раскисать, как кисейная барышня. И о чести меньше рассуждайте на войне… — одернул своего подчиненного другой офицер, по старше, бывший капитаном.

Впервые я увидел человека, которому было стыдно за то, что он остался жив. Наверное, он понимал разумом, что ни в чем не виноват. Ему приказали отходить — он отходил. Нашим приказали прикрывать — мы прикрывали. Так работает армия. Только благородное воспитание молодого дворянина плохо уживалось с этой арифметикой. Кто-то уходил, потому что другой оставался умирать. Я не стал облегчать ему совесть. Не из жестокости. Просто у меня самого сейчас не было для этого сил.

Да и зачем демонстрировать и свою эрудицию и вовсе затевать пространные беседы. Устали мы…

Нас пропустили дальше, и вскоре, да буквально в метрах полстах, мы встретились со своими. Теми, кто не участвовал в последнем бою и выводил обоз еще до того, как мы приготовились встречать французов.

Радость встречи получилась странной. Люди сначала улыбались, хлопали друг друга по плечам, задавали вопросы сразу по трое, а потом начинали считать, заглядывать нам, прежде всего мне и Тихону, за спины, словно бы там прятались другие бойцы нашего отряда. Нет больше вернувшихся.

Вот тогда улыбки исчезли. Один смотрел мне за спину, другой подошел к последнему всаднику, словно надеялся, что следом из-за поворота появятся остальные. Не появились.

— А много наших полегло? — спросил наконец один из молодых, переступив с ноги на ногу и все еще поглядывая на дорогу.

Ему вряд ли было больше семнадцати. Один из тех пленных, что прибились к нашему отряду. Самых младших мы тогда отправили с обозом, и сейчас я впервые подумал, что, возможно, именно этим спас им жизнь. Все вокруг замолчали. Я попытался вспомнить. Кого видел мертвым. Кого раненым. Кто остался. Кто ушел с Потапычем. После боя память представляла собой какой-то разбитый сундук, содержимое которого перемешали.

— Точно не скажу, — ответил я после паузы, потерев ладонью лицо. — Десяток видел сам. Может, больше. Раненых вот привезли. Потапыч ранен, но ушел по реке с Захаром и егерями. Если все получилось, еще встретимся.