Парень молча кивнул, но легче ему не стало. Мне тоже.

— Даст Бог еще многие вернутся. Больше половины, точно живыми оставаться должны, — сказал я.

Потом усмехнулся, одновременно в животе заурчало.

— А что? И костра не развели? Кулеша не сварили? — с долей юмора, но все равно прозвучало, как упрек, спросил я.

— Господин младший унтер-офицер, так мы же стали только на час… но есть нарезанное сало, солонина, вода с уксусом, как учили вы. Принести? — отозвался один из них.

— Неси… и не только мне. Аглаю и Ефима ставим на довольствие, — сказал я.

И вот только я куснул сала… Как… И именно во время набитого едой моего рта к повозкам почти бегом подошел лекарь. Невысокий, сухой, не старый, но лет тридцати точно, что по нынешним временам, чуть больше, чем такой же возраст в будущем.

Он был с закатанными рукавами и пятнами крови на переднике. Судя по виду, нашими ранеными сегодня ему предстояло заниматься далеко не впервые. Он даже не поздоровался. Отодвинул Ефима, наклонился над первым солдатом, сунул пальцы под повязку, осмотрел лицо, затем перешел ко второму.

— Кто перевязывал? — резко спросил лекарь, не отрывая взгляда от раны.

Аглая поднялась с края телеги и вытерла ладони о и без того испачканный сарафан. Она тоже жевала, но быстро проглотила, словно бы с едой еще и образовавшийся ком в горле. Сестрица растерялась. Да и мужик в переднике выглядел грозно. Еще и кровь… Антуражно.

— Я, барин, — немного настороженно ответила она.

Лекарь обернулся, посмотрел на нее, потом снова на повязку, словно не поверил услышанному.

— Ты? — переспросил он. — Ля баба?

Ля баба! Вот юморист.

— Я, — уже тверже повторила Аглая.

Так еще и подбоченилась, носик свой задрала. Что? Уже и «ля бабой» не хочет быть? Дамочка? Но, и вправду, знай наших! Пришел тут немчик, явно с акцентом ведь разговаривает. И не понять с каким больше: с немецким или французским. И «ля» ему не так, и все ему «ля» не эдак?

А ведь повязки были сделаны очень даже профессионально.

— Господин доктор, — решил и я «две копейки» свои свои вставить. — Перевязки осуществлялась под вражескими пулями, почти на поле боя, потом в движении, так как уходя от противника не имели возможности надолго останавливаться.

— Это еще что? — он пристально посмотрел на меня. — Ви… ты… ля мужик…

— Солдат, ваше благородие… — рявкнул я.

— Не до тебя… солдат… — он снова посмотрел на Аглаю.

И нет, не было в этом взгляде похоти, чисто мужского интереса. А вот профессиональный был.

— Где училясь? — поинтересовался лекарь, нахмурившись. —

Аглая растерялась, но он уже развязывал повязку на бедре и, не дождавшись ответа, продолжил:

— Впрочьем, чего спрашивать. Где бабе учиться? Травниц? Шептуня?

— Какие-то травы знаю, барин, — призналась Аглая, внимательно наблюдая за его руками. — Шептать учили, так. Но то, как господь сподвигнет. Не всегда и выходит. Видать, грешна.

— Травы мне сейчас без надобности, — буркнул лекарь и снял верхний слой ткани. — А шептать… дикость непросвещённая.

Я невольно отвернулся. Отошел в сторону. Нужно бы и себя посмотреть. Доктору есть чем заняться. И я бы указал двум его помощникам, вроде и солдатам, но тоже в фартуках и с пятнами крови. Вот они жадно пожирали Аглаю похотливыми взглядами.

— Остолопи! Чего встать? — рявкнул на своих помощников доктор.

Те быстро встрепенулись и стали больше, как по мне, суетиться, чем помогать.

Я присел на край телеги, подложив сперва под спину узлы с тряпьем и подставив сундук. Разделся до рубахи.

Рана выглядела хуже, чем несколько часов назад. Края распухли, кожа вокруг потемнела, но свежей крови почти не было. Тряпка, которой я ранее зажимал рану прилипла к мясу. С одной стороны, хоть не так идет кровь, хотя и сочится немного, но с другой… это же тряпку сдирать нужно будет. И не фигурально «с мясом», а само что не на есть взаправду.

Лекарь бросил взгляд на меня, хмыкнул, еще немного осмотрел повреждение и вдруг снова посмотрел на Аглаю.

— А вот руки у тебя откуда? Баба! — спросил он уже с явным интересом.

Аглая не поняла и даже посмотрела на собственные ладони.

— Какие руки?

— Такие, — нетерпеливо пояснил лекарь, показывая на повязку. — Повязку кто показал наклядывать? Ему. Почему не сделать?

Он указал на меня рукой.

Она посмотрела на меня. Вот только этого мне не хватало.

— Братец, — сказала Аглая и кивнула в мою сторону. — Он сказал, что нужно сперва остальных бойцов, что это как его… сортировка. Тяжелых сперва, потом других.

Лекарь медленно перевел взгляд на меня и несколько секунд изучал так внимательно, будто у меня на лбу должно было быть написано объяснение.

— Вы лекарь? Травник? Или шептун? — наконец спросил он.

Хотелось сказать, кого можно назвать «шептуном» в моем понимании. Человека, который неприличные запахи производит. Еле сдержался.

— Нет, — ответил я. — Не травник и не шептун.

— Фельдшер? — продолжил он допрос, прищурившись.

— Нет.

— Тогда кто? Поркуа лезеть в дело не ваш? — чуть ли не кричал он.

— Долгая история, — вздохнул я, понимая, что объяснять сейчас устройство моей прежней жизни точно не собираюсь.

— Не любить долгие истории, — раздраженно отрезал лекарь. — Ждать!

И тут же потерял ко мне всякий интерес.

Он уже перешел к Журавлевичу. Положил ладонь ему на лоб, приподнял веко, проверил пульс, затем осторожно осмотрел повязку. Лицо лекаря стало серьезнее, а движения — быстрее и аккуратнее.

— Этого первым, — коротко приказал он, обернувшись к стоявшим рядом солдатам.

Двое солдат в фартуках, больше похожих на раздельщиков мяса, развернули плотное полотно, служившее носилками.

— Осторожно! Голову держи, болван! — тут же рявкнул на одного из них лекарь. — Не мешок с мукой тащишь.

Капитана начали перекладывать, и он вдруг застонал. Все вокруг замерли. Глаза Журавлевича приоткрылись. Сначала взгляд был пустым, совершенно ничего не понимающим. Потом он увидел склонившегося лекаря, перевел глаза на Аглаю и наконец нашел меня. Губы шевельнулись, но звука я сперва не услышал. Пришлось наклониться почти к самому его лицу.

— Тебя! — бросил мне недовольно доктор.

— Что? — тихо спросил я, но тут же понял, что капитан глазами показывал на меня, демонстрируя желание что-то сказать.

Несколько секунд капитан собирал силы.

— Полк… — едва слышно выдохнул он.

Всего одно слово. Я понял.

— Вышли, ваше благородие, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — Мало кто остался. Но кто-то в лес убег.

Врать не хотелось. Но и рассказывать сейчас, сколько людей осталось возле Березины, тоже.

— Мы вышли. Французов задержали. Армия ушла, — добавил я, не отводя от капитана взгляда.

Журавлевич смотрел на меня. Не знаю, поверил ли. Потом едва заметно кивнул, и глаза снова закрылись.

— Не помер, — раздраженно сказал немец, заметив наши лица, и махнул рукой солдатам. — И не собираться нынча. Если будеть стоять над ним, как вороны, быстрее не поправится. Понесли!

Капитана унесли. Следом старшего унтер-офицера, потом Емельяна. Я смотрел, как одного за другим наших людей снимают с телеги, и только сейчас почувствовал, насколько устал. Все. Доехали. Хотя бы эти. Хотя бы пока.

Но радость не приходила. Телега пустела, а рядом стояли ребята, которые продолжали смотреть на дорогу за нашими спинами. Они ждали Потапыча, Захара, егерей. Тех, кто ушел по Березине. И я смотрел туда вместе с ними.

Дорога оставалась пустой. Но недолго…

Удивительно, но мы были не последними из тех, кто прорывался из предыдущего русского лагеря в Бобруйске. Уже когда мы находились здесь, рядом со своими телегами, к лагерю прибыли казаки. С ними десятка два солдат, из тех, линейных, которые мужественно стояли на холме по центру и после принимали рукопашный бой.

Я был рад этому. Но где мои боевые товарищи?

Я смотрел, как моя сестренка работает рядом с пришедшим доктором, и не мог отделаться от мысли, что девчонке бы учиться. Вот действительно учиться. Можно сказать, что у нее талант к врачеванию. Крови не боится, не теряется, руки не дрожат, а главное — чувствуется в ней и эмпатия, настоящее сочувствие к раненым.