Возможно, проблема была во мне. Я просто не умел пока правильно объяснить, зачем им всё это. В будущем человек хотя бы видел подобную работу в кино, спорте, армии, а здесь для большинства короткий прямой удар казался почти нелепостью рядом с хорошим размашистым кулаком. Душа русская нараспашку и удары такие.

— Ещё раз! — скомандовал я и хлопнул ладонью по чучелу. — Не торопитесь. Сначала правильно, потом быстро. Быстро и неправильно вы уже умеете.

Люди заработали. Кто-то попадал по мешку хорошо, кто-то больше бил воздух, а один новобранец так вложился в размашистый удар, что сам провернулся вокруг собственной ноги и едва не рухнул в траву. Я успел поймать его за ворот и рывком удержал.

— Платон! А ну сюда! — донёсся от края поляны голос Потапыча.

Я сразу узнал интонацию. Старик стоял у кустов, опираясь на свою мощную палку, которая служила ему и костылём, и уже применялась иногда как аргумент воспитания. Лицо фельдфебеля было недовольное. Именно недовольное, а не злое, что в его случае обычно означало: сейчас будет разговор, от которого отвертеться сложнее, чем от ругани.

— Продолжаете! — крикнул я бойцам, оборачиваясь к ним и показывая на чучело. — Потом захват кисти отрабатывайте. Только без дурости, руки друг другу не ломать. После — десять кругов вокруг поляны и обязательно помыться. Митроха за главного.

— Десять⁈ — возмутился кто-то сзади, и по голосу я даже не стал определять, кто именно. Несколько человек сразу перестали улыбаться.

Я медленно повернул голову и приподнял бровь.

— Могу пятнадцать, — спокойно предложил я.

— Десять хорошо, — немедленно отозвался тот же голос, уже гораздо тише. Рядом кто-то прыснул.

— Я тоже так думаю, — сказал я и пошёл к Потапычу.

Он дождался, пока мы отойдём чуть дальше, где разговор не будут слышать все подряд. За спиной продолжали глухо бухать удары по мешку, кто-то ругался, кого-то поправлял Митроха. Потапыч посмотрел туда, потом на меня и недовольно пожевал губами.

— Ты что из них лепишь? — спросил он, постукивая палкой по земле. — Отродясь такому не учили. Ты что перед собой, казаков каких видишь, которым выверты подавай да подлый бой? Или егеря перед тобой? Заряжать пусть учатся, да позицию занимать, да…

— Ты ведь не об этом хочешь поговорить. Сам же мне дозволение дал.

— Как дал, так и взад возверну, — пробурчал он.

— Давай поговорим… Вспомни тот бой с егерями. Вспомни дорогу, когда Божьей милостью я не преставился, а выжил, а вы меня уже чуть не в мёртвые записали. Хороший короткий удар без большого замаха там разве не пригодился бы?

— Ты зубы-то не заговаривай, — буркнул Потапыч и нахмурился, но голос уже стал тише. Он переставил палку и тяжело опёрся на неё обеими руками. — В драке всякое бывает, то я не спорю.

— Или в доме. Или в лесу. Или когда штуцер длинный мешает, — продолжил я, уже видя, что он хотя бы слушает. — Или когда француз уже схватился за тебя. Что тогда? Просить его отойти на два шага, чтобы честно штыком работать?

Потапыч сердито посмотрел на меня, но ничего не ответил сразу. Меня действительно поражало, что даже он — человек, который видел столько всего, в том числе Измаил, — не до конца понимал, чему именно я пытаюсь учить людей. И ведь я даже не брал всех подряд, в основном новобранцев и тех, кому откровенно не хватало рукопашной школы. Стариков пока почти не трогал.

— Изводишь ты солдат, — сказал Потапыч наконец и кивнул в сторону тренировавшихся. В голосе уже почти не осталось упрёка, только усталость человека, который слишком хорошо знает цену лишнему усилию. — Это раньше, когда мы на телегах могли часть пути ехать, польза была. А нынче? Сколько бы они ни ели, всё едино устают без задних ног. Потом на переходе отстают, едва за последним пикетом поспевают.

Вот тут он попал точно в цель. Я даже спорить сразу не стал, потому что последний день действительно дался нам тяжело.

Пришла информация, что французская кавалерия пытается обойти Вторую армию и рвётся к Могилёву, поэтому Багратион гнал людей быстрее. Переходы удлинились почти на два часа, темп вырос, остановки сократились, и люди, которые шли на собственных ногах, при каждом привале буквально валились в траву.

— Хорошо, — сказал я после короткой паузы и кивнул. — Меньше буду требовать. Круги сегодня вообще уберу, пусть только руки отработают.

Потапыч подозрительно прищурился.

— Вот так сразу согласился? — спросил он и даже чуть выпрямился, словно подозревал подвох.

— А что? Ты думал, я с тобой спорить обязан? — ответил я и развёл руками.

— Обычно обязан, — сухо заметил он, но уголок рта всё-таки дёрнулся.

— Сегодня праздник, — сказал я.

Потапыч хмыкнул, но почти сразу снова стал серьёзным. Он посмотрел куда-то за деревья, туда, где над лагерем висела лёгкая дымка от множества костров.

— Давайте с этим заканчивать, — сказал он, медленно проводя ладонью по седой бороде. — Не сегодня, так завтра подойдёт другая армия, соединимся. И думаю я, будет суровый бой. А в бой нужно идти отдохнувшим, а не таким, чтобы руки-ноги болели, а голова от усталости шумела.

Теперь он говорил уже не как ворчливый старик, а как солдат. Я посмотрел на него внимательнее и заметил, что в глазах Потапыча действительно что-то блеснуло. Может, солнце попало. А может, и нет.

— Видел бы тебя твой батька, — неожиданно сказал он и задержал взгляд на моём лице. Потом вздохнул, будто сам не собирался произносить эти слова. — Афанасий всё боялся, что из тебя толку не будет. Да и ты сам особливо не выказывал тяги к военному делу, как иные дети солдатские. Всё к наукам прикипал…

Он замолчал и отвёл глаза. Я сразу почувствовал знакомый укол любопытства, потому что уже видел раньше это выражение: Потапыч хотел сказать что-то ещё и в последний момент останавливался.

— Ты мне когда-то хотел что-то важное сказать, — напомнил я и сделал полшага ближе. — Но так и не решился. О чём хотел поведать? Скажи, дядька.

— Да ничего такого, — ответил Потапыч слишком быстро и махнул рукой. Потом посмотрел на меня, на мгновение будто решился, но тут же снова отвернулся. — Не время. Да и говорить, может, нечего.

На поляне за нашей спиной опять глухо ударили по чучелу. Кто-то выругался, потом раздался смех, и это разрушило странное напряжение между нами. Потапыч уже пошёл прочь, а я смотрел ему вслед и понимал, что он опять что-то недоговорил. Что именно — я так и не мог понять.

Но эти мысли прервались другими. Бой… А ведь да. Он может случиться куда как раньше Бородино. Если французов нет в Могилёве, а это возможно, то армии могут соединиться, и тогда…

А готова ли русская армия? Достаточно ли растянуты французские коммуникации? Соотношение сил катастрофическое.

Меня вдруг накрыла если не паника, то сильное волнение.

— Не получилось ли так, что я не оттянул битву, что произойти должна у Салтановки… А что, если мои изменения приведут к полному разгрому русской армии? — сказал я вслух и услышанному ужаснулся.