— Работаем! — сказал я и принялся копать землю, чтобы установить бочонки с порохом.

Спорили недолго: времени не было. Решили оставить три ловушки в местах, которыми неприятель почти наверняка воспользуется. Одну — возле дороги, где следовало обходить размытую колею. Вторую — на подходе к воде, у удобного спуска между ивами. Третью предложили у щитов с надписями на французском, который обязательно ринуться ломать. Ну и оставить возле наскоро устроенного отхожего места.

— Нужник-то за что? — не понял Ванька. — Хороший нужник!

— За стратегическое значение, — совершенно серьёзно ответил я. — Француз тоже человек. Поел — и через некоторое время вынужден принимать важные решения.

Ванька заржал.

— Вот это война пошла. Раньше крепости брали, нынче нужники минируем.

— Ну так… — заметил я. — Военное искусство не стоит на месте.

Работали осторожно и быстро. Я больше смотрел, чем помогал: после предупреждения Потапыча желание лично экспериментировать с порохом у меня резко уменьшилось. Никакой уверенности, что ловушки вообще сработают, не было. Но сама мысль казалась важнее результата. Мы впервые оставляли после себя не просто вытоптанную траву и золу костра. Мы пытались сделать землю за спиной опасной для преследователя.

Когда всё закончили, я ещё раз посмотрел на тихую заводь. Камыш всё так же шелестел. Над водой склонялись ивы. На песке остались следы наших сапог и лошадиных копыт, которые скоро подсохнут, а потом их затопчет кто-нибудь другой. Место выглядело мирным. Именно это теперь тревожило.

Закончили… А я задержался на несколько секунд. Солнце висело над Днепром, вода между камышами горела белыми бликами, ивы отбрасывали на песок редкую дрожащую тень. Где-то совсем рядом стрекотали кузнечики. Мухтар уже убежал вперёд и теперь стоял на дороге, оглядываясь на меня, словно торопил.

Я вскочил на Буяна.

Через несколько минут наш маленький лагерь окончательно опустел. Егеря снова двигались вслед за отступающей армией, унося с собой запах дыма, жареного мяса и короткое ощущение нормальной жизни.

А позади впервые оставалось кое-что ещё. Земля, которая уже начинала воевать вместе с нами.

Довская дорога.

21 июля 1812 года.

Маршал Иоахим Мюрат, наверное, больше всего хотел походить на пёстро раскрашенного боевого петуха. Иначе объяснить любовь прославленного французского военачальника к яркости и разноцветью в одежде было трудно. Даже маршальский мундир он умудрялся дополнять собственными красками: ленты, шнуры, перья, затейливые головные уборы, яркие шарфы. Может, и не петух, павлин? Нет, скорее первое…

Порой казалось, что ещё немного — и вокруг него придётся выставлять караул не для защиты от русских, а чтобы крестьяне ненароком не приняли маршала Франции за неизвестную тропическую птицу. Это русский крестьянин покорный с помещиком своим, а если уж бить нечистую силу, так тут дай волю и покажи, кто с чёртом якшается… Впрочем, смеяться над Мюратом стоило только издалека. За всей этой ярмарочной пестротой скрывался человек, храбрый до безрассудства, великолепный кавалерист и военачальник, привыкший находиться там, где становилось особенно жарко. Кто-то считал его безрассудным, но главное, что никто об этом не скажет в лицо. Любимчик императора.

Отличная мишень для русского егеря — если бы кто-нибудь из этих самых егерей не уходил сейчас вместе с русским арьергардом, как небезосновательно считал сам маршал, избегая неизбежного поражения.

Маршал с идеально ровной спиной эталонно сидел в седле. Он по-хозяйски осматривал ненавистные ему места. Ну да какой кавалерист будет уважать, тем более любить, лес, болотистые заливные луга, много… очень много водных преград. Кавалеристу подавай просторы, поле — желательно ещё без кочек и ям, — вот это то, что нужно. А Россия…

— Гнилые места, — то и дело повторял маршал.

И места, и природа, словно откликаясь на оскорбление, то и дело чинили препятствия французам. То кто-то из разъезда угодит в болото и сгинет, когда товарищи растеряются, не зная, как помочь. Иные тонули при переправах, несмотря на то что французские инженерные войска поистине творили чудеса. Было и такое, что волки грызли лошадей.

А болезни… Это сейчас погода привычно жаркая. А было время, когда была прохладной. Нет, никто не замерзал, конечно. Мюрат, да и все французы, точно знали, что до наступления холодов вопрос с Россией будет решён. Нужно только догнать русских, навязать им генеральное сражение — и всё, победа. Можно диктовать свои условия России, если вовсе она ещё останется существовать. Может, распадётся на мелкие осколки.

— Однако, мой друг, — говорил Мюрат одному из офицеров, которого сегодня избрал себе собеседником, — у меня появляются некоторые подозрения, что русские начали действовать куда более изощрённо и умно.

Маршал произнёс это задумчиво, придерживая поводья одной рукой. Его мощный мерин шёл ровным шагом, вскидывая голову и время от времени нервно перебирая удила. Офицер, штабной, ехал немного позади и прекрасно понимал собственную роль.

Маршалу нужен был собеседник, перед которым можно было блистать красноречием, а собеседнику полагалось вовремя задавать нужные вопросы и не слишком обременять начальство собственными мыслями. Нет, это не было раболепием, подавалось как элементарный этикет. Мол, вся такая лесть и сладкая ложь остались в прошлом, в дореволюционном.

А сейчас, когда у каждого есть возможность стать всем, французский император тому пример, мир вдруг стал справедливым и героическим. Почему бы для повышения или даже для более сытной службы не угодить тщеславному маршалу, не польстить, что сын трактирщика умён и красноречив?

Тем более что никто ведь пока и не отобрал у Мюрата корону Неаполитанского королевства. Он — король!

— С чего вы так решили, сир? По мне, так русские как бездарно начали войну, так и отступают, что не угнаться. Они хороши… в бегстве, — сказал офицер.

— А с того, мой милый друг, что во Второй армии или рядом с ней по мере её движения у нас остаётся только один шпион. Вы представляете? Один! — Мюрат поднял палец, подчёркивая число. — Ещё одно усилие русских — и мы останемся без глаз. А если перестанем знать направление движения русских колонн, то в этих лесах и болотах ещё сами заблудимся.

Офицер не стал спрашивать, а почему не отрабатывают, как это ожидалось, конные разъезды. Правильно догадался, что это тема для Мюрата болезненная.

Не была готова французская армия к действиям, которые в будущем назвали бы партизанщиной. Нет, ещё нет русских отрядов в белорусских и смоленских лесах, которые бы перерезали французские коммуникации. Этот проект только на обсуждении.

Но к нелинейным действиям русских казаков французы не были готовы. В полевом сражении французская кавалерия была сильна, тут не было споров ни у кого, и русские это признавали. А вот казаки ничего не признавали. Зачем? Они просто делали то, что от них ждут: разведывали, нападали там, где ну никак не ждёшь укола, быстро уходили, зачастую и не заботясь о своей воинской чести.

Ещё и грабили… Французы, видите ли, реквизировали, а казаки — грабили. Казалось, что занимались одним и тем же, но слова-то какие разные.

— Сир, позволю себе сказать, что вы несколько преувеличиваете опасность от дикарей, — осторожно заметил офицер. — С вашим чутьём и несомненным воинским талантом вы отыщете русских, даже если они станут укрываться на просторах Сибири. Говорят, она бескрайняя.

Мюрат удовлетворённо кивнул. Ответ пришёлся ему по душе. Формально офицер будто бы даже возразил маршалу, но сделал это таким образом, что возражение превратилось в несомненный комплимент.

— Это вы допрашивали того лейтенанта, который сумел выбраться из леса, когда сорвалась передача документов о передвижении армии Багратиона? — сменил тему маршал.

— Да, сир. Это был я. Полагаю, что имею честь быть рядом с вами по этому случаю.