Но я очень рассчитывал, что скоро мы нагоним армию. Шли вдвое быстрее, чем пешком, должны нагонять. Хотя бы на каком биваке.

Хочешь насмешить Бога? Расскажи ему о своих планах! Или в этот раз пронесет?

От автора:

Самая кассовая серия альтернативной истории! Харизматичный попаданец в СССР в 1971 год. Прода каждый день! https://author.today/work/267068

Между Бобруйском и Рогачевым.

16 июля 1812 года.

А живописные тут места. Лес мне нравится. Он такой разнообразный. Вот только что был березняк, настоящий, только березки. Сразу суровые дебри из елок, кустов. И… дубрава. Как кто специально высаживал лес в строгой геометрии.

Да, я даже успевал полюбоваться видами. Да что угодно, чтобы только на несколько секунд не обращать внимания на боль.

— Что там? — спросил я у Ефима, когда мы все же решили остановиться на час и покормить, пусть и травой, коней.

Во время одной из коротких остановок я отправил Ефима на высокую сосну. Тот ругался, цепляясь сапогами за сучья, однако забрался почти к самой верхушке и долго всматривался вдаль.

Даже немного позавидовал парню. Красиво там, наверное!

— Ничего не вижу, Платон Афанасьевич, — сообщил Ефим.

Эка! Снова уважение. Хоть от кого-то.

— Слезай, отправляемся дальше, — удовлетворенно сказал я.

— Как же тя угораздило-то, косатик мой, — в это же время причитала Аглая.

Она обрабатывала рану. Хотя тут нужно шить и вычищать ее основательно. Иначе нагноение будет точно. Там и Антонов жар, то есть заражение. И долгая, мучительная смерть. Такие перспективы не входят в мои планы.

Уже скоро мы снова отправились в путь. И даже показалось сперва, что и кони приободрились. Но показалось. Через час, когда на ходу мы стали перекусывать салом и сухарями, лошадки наши начали замедлять ритм. Но шли…

Аглая вместе с Ефимом ухитрялась ухаживать за ранеными даже на ходу. Когда телега шла по относительно ровному месту, сестрица забиралась внутрь, проверяла повязки, трогала лбы, поила тех, кому позволяла пить, поправляла под головами свернутые мундиры и одеяла.

На ухабах становилось хуже. Каждый удар колеса отдавался раненым во всем теле. Емельян стискивал зубы и только шипел, унтер-офицер начинал ругаться, а один из наших молодых после особенно глубокого ухаба закричал так, что возница остановил лошадей без всякой команды.

Оказалось, повязка на бедре снова пропиталась кровью. Аглая побледнела, но рук не потеряла: заставила Ефима придержать раненого, сама быстро добралась до раны, перетянула повязку и только после этого разрешила ехать дальше. На ее рукавах уже засохло столько чужой крови, что первоначального цвета ткани почти не было видно. А сарафан раскрасился в замысловатые узоры из крови на темно-синем.

Тихона я к настоящим раненым даже не причислял. Ему перевязали рану, крови он потерял немного, в седле держался сам и выглядел не настолько бледным, чтобы каждую минуту ожидать, когда свалится под копыта.

Правда, сидел уже без прежней удали, слегка перекосившись, и время от времени морщился, когда конь ступал слишком резко. Часа через три после начала перехода он поравнялся со мной и некоторое время ехал молча. Я видел, что хочет спросить, но не решается.

— Платон Афанасьевич, — наконец произнес он. — А с нашими когда свидимся? Уже пятый час идем, а все никак.

— Свидимся. Ты за это не беспокойся, — сказал я.

Сказал уверенно. Настолько уверенно, насколько мог. Только сам себе не поверил.

— Нам, может, и легче нынче, чем им. Река-то уходит на юг почти строго, — сказал я.

Один из путей отхода по реке действительно был самым безопасным, поэтому раненый Потапыч вместе с Захаром и остальными егерями воспользовались именно им. На воде они могли оторваться быстрее, особенно пока французы приходили в себя после боя.

Проблема заключалась в другом: Березина уходила в сторону от нужного нам направления. Если армия продолжала движение на восток, рано или поздно нашим пришлось бы бросить реку и снова выбираться к дорогам, ведущим в сторону Днепра. Где именно они решили это сделать, я не знал. Насколько далеко прошли по воде — тоже. Поэтому оставалось только гадать, встретимся ли мы через несколько часов, завтра или вообще больше никогда.

Беспокоило и другое. Мы никак не догоняли обоз. По моим расчетам, он должен был опережать нас часа на два, не больше. Да, телеги медленнее всадников, но вынуждены держать темп шагающего человека. И не думаю, что шаги эти были быстрые и бодрые. А мы двигались повозками, еще и ускорялись.

Очередная сосна и осмотр пространства вокруг. Ничего.

Но, с другой же стороны, не видно опасности, но не увидели мы и спасения. Разум подсказывал десяток совершенно нормальных объяснений: обоз мог ускориться, свернуть, арьергард мог изменить маршрут, наконец, дорога впереди могла просто скрываться за складками местности.

Но после боя разум вообще работал странно. Адреналин уходил, и вместе с ним начинало трясти. Я вдруг замечал, что дрожат пальцы, что колени иногда мелко ходят сами по себе, а мозг с удивительным удовольствием рисует одну неприятность за другой.

Вот сейчас выяснится, что обоз перехватили. Потом появятся французы. Потом слетит колесо. Потом умрет капитан. Потом мы узнаем, что Потапыч не выбрался с реки. Наверное, именно так и выглядит страх, когда ему уже не нужно помогать тебе выживать и он получает возможность спокойно заняться душой.

Я отогнал эти мысли и подъехал к телеге.

— Как он, ангел ты наш? — спросил я Аглаю.

Она сидела на краю повозки, свесив ноги, и выглядела так, словно постарела за эти несколько часов лет на десять. Волосы выбились из-под платка и прилипли к вискам, под глазами появились темные круги. Сначала она даже не поняла, о ком речь, потом проследила за моим взглядом и нахмурилась.

— Ты, братец, про офицера спрашиваешь?

Спросила с таким укором, будто хотела добавить: а остальные тебе уже не люди? Мне стало стыдно. Мозг немедленно начал искать оправдания, и они даже находились.

Офицер в этой армии действительно был штучным материалом. При всем уважении к простому солдату, на чьих руках и крови добывалась любая победа, хорошего капитана невозможно было заменить первым встречным дворянином.

Его следовало учить годами: строевая служба, тактика, артиллерия, фортификация, управление людьми, наконец, простой опыт. В этой России не существовало системы, которая позволяла бы любому способному человеку получить образование и подняться настолько высоко, насколько позволяют способности.

Был дворянин — и был крестьянин или мещанин. Потерянного солдата государство заменит рекрутом из деревни. Потерянного опытного офицера так просто не заменишь.

Было и второе объяснение, куда более циничное, и я прекрасно понимал его даже тогда, когда старался самому себе не признавать. Вытащить из почти уничтоженного сводного полка раненого капитана, до конца оставшегося со своими людьми, — это почти то же самое, что вынести из разгрома полковое знамя.

Я помнил рассказы о войне 1812 года из своего времени, помнил истории о солдатах и унтер-офицерах, которых производили в офицеры за спасенные знамена, командиров или исключительную храбрость. Насколько каждая такая история соответствовала действительности, я теперь уже не был уверен.

Раньше история представлялась набором дат, фамилий и красивых эпизодов, теперь же я шел внутри нее и видел, сколько грязи, крови, случайности и безымянных смертей скрывается между строчками учебника. И чтобы вот так, чтобы командующий своей волей дал офицера, как в той истории со спасенным флагом? Не верю. Хочу, чтобы было так, но не верю.

Знаете ли, позитивную повестку сильно покоробил арест корнета Линара, что смердило несправедливостью. Так что не будем наивными, но работаем, не опускаем руки. Не для чина, а для получения больших возможностей для принятия решений, для изменения мира, делая его чуть более справедливым и менее трагичным для людей и для Империи.