Бобруйск

16 июля 1812 года

Мы рубили деревья, иные подрубали, чтобы навалившись можно было их опрокинуть на врага. Делали завалы заранее так, чтобы к нам не пробраться по большому фронту. Чтобы численное преимущество врагу было сложнее использовать.

Слева река, дальше небольшой пролесок, где мы. Позиция выгодная, особенно для егерей. Небольшая возвышенность, открыто поле внизу. Мало только нас. Тут бы батальон мог бы сдерживать и полк французский и даже больше. Ну если так же обложились бы оружием с ног до головы. Благо, что стволов у нас много. И никому мы ничего не отдали.

Метров шестьсот, не больше в длину было поле, где и развернутся действия. Так и фронт растянулся. А дальше, в нашем тылу, возвышались небольшие холмы. Почему такую диспозицию не увидели генералы? Это же очень выгодно для обороны и можно не пропустить, надолго задержать врага.

Да, я толком не знал, может есть немало дорог, по которым легко было бы обойти. Но все же…

— Братцы… осталось час с четвертью простоять, чтобы приказ выполнить. Да поможет нам Бог! — по-человечески, без спеси и заносчивости, сказал офицер.

Он как быстро прискакал к нам, так же и ретировался. Много суеты проявляет. Тут или доверяй полностью, либо становись рядом и штуцеры подавай. Пусть и недолго, так как центр без хоть какого командования просто рассыплется.

Мы остались одни. Сами. «Но с усами», — подумал я, при этом с усмешкой посмотрел на Усача.

— Что? Не так что? — всполошился он.

— Все так. Но взял бы ты кого вторым, — сделал я последнюю попытку достучаться до усатого младшего унтера.

Не хотел он. И считал, что я, взяв одного из юных, только наверное на год старше меня, или сверстника, егеря вторым номером только хуже придумал.

Нет, я уже посчитал и рассчитал. Мне будут заряжать штуцеры, я буду стрелять. У меня получается куда лучше это делать, чем у второго номера, которого наверное только и учили заряжать те полгода, что он в армии.

А еще, если один сосредоточен на стрельбе, он не теряет концентрацию, целится и работает эффективно. А заряжание — это же серьезная физическая и эмоциональная нагрузка. Тут нужно перестроится на другой лад.

У нас на двоих с Тихоном, как звали напарника, было сразу же четыре штуцера, больше, чем у кого другого. Ну на это хоть хватило моего авторитета, ну и жадности, как посчитали многие. Так что минимум, но четыре выстрела я смогу произвести, не отвлекаясь. А Тихон заверял, что заряжает быстро.

— Одного черти забрали, другого привели, — так отреагировал Потапыч на появление прапорщика.

Но старый фельдфебель тут же «напялил маску» на лицо.

— Ваше благородие. А мы тут готовыя, — сказал крестный.

— Штыки примкнуть сразу! — не обращая внимания на старика, орал наш поручик сорванным голосом. — Без команды не стрелять! Егеря — бьете только по эполетам и лошадям! Выбьем офицеров — стадо само разбежится! Подло это, но иначе нам вовсе не простоять и минуты, когда француз подойдет.

— Разбегутся они, как жа! — бурчал Потапыч.

— А разбегутся? Платон Афанасьевич? — с надеждой в голосе тихо, почти шепотом просил Тихон.

Вон, даже по имени-отчеству меня назвал. Боится, трясется… Но и я ведь не камень, даже когда получил вторую жизнь, а может еще и как раз поэтому, боюсь, что все нутро горит. Но страх — нормальная реакция человека. Я умею чувствовать его, но одновременно и делать то, что должно.

— Нет, Тихон, — конечно я не стал вытирать воину сопли. — Не разбегутся. Но если ты будешь хорошо заряжать и быстро, то мы убьем много врага, могут и отстать.

— Я буду, Платон Афанасьевич, я жа заряжал, умею. Воно и камни приготовил на всех наших позициях, чтобы прикладом бить, вгоняя пулю. И пули подгонял под стволы, чтобы уж сильно большими не были, и молотки… два…

— Хватит, я вижу, — сказал я жестко, и еще посмотрел на него сильным, командирским взглядом. — Будет тебе раскисать! Думай только о том, как заряжать! Все!

— Да, да…

Нет, парень не из робкого десятка. В первом бою он был в лесу и оттуда стрелял, по его словам даже один раз попал. Ну а во время засады на французов даже в рукопашной успел поучаствовать.

Но тут, когда на горизонте показались французы, когда они уже стали группироваться и готовиться к бою, подозревая, что нарвались на русский арьергард, ведь и не понять, сколько тут нас, особенно в лесу и между холмами…

— Все ли понятно с приказов моих? — продолжал кричать, но все больше терять голос, переходя на хрип, поручик.

— Не извольте сумневаться, ваше благородие, — за всех ответил Потапыч.

— Да? Ну ладно… я тогда в линию. Вы это… сами…

— Да говорил же уже, малахольный, — зло пробурчал Захар.

Тоже нервничал. А тут еще от офицера передавалось волнение и растерянность.

Но убежал поручик к центру, где собрана была линейная пехота, и тут же стало как-то легче. Когда не кричат, пусть и не дословно, что все плохо и мы умрем, как-то более позитивно смотришь на жизнь и скорое сражение.

Еще пять минут… десять… время же идет. Французы остановились, высматривают, кто тут им дорогу перегородил. Может медлительные попались? Пока конные разъезды, потом еще и совещаться… А там и час пройдет.

Нет, нельзя рассчитывать на это.

— Не робей, Тихон! — все же я подбадривал больше не себя, а своего второго номера.

Он сидел, обложившись оружием: штуцерами, пистолетами, четырьмя гранатами, судорожно меняя одно с другим, явно таким образом проявляя нервозность. И это передавалось и мне, а еще и раздражало. Вот только я понимал, что если даже наору на парня, который чуть ли с ума не сходит, еще чего и вытворит. Или закроется в себя вовсе.

— Ты хоть не побежишь? Точно стойко будешь воевать? — спросил я.

— В том не сумневайся, — неожиданно решительно, громко, почти что прокричал он.

— Угу, — последовало от меня многозначительно.

А потом я, стараясь хоть что-то рассмотреть, уставился на врага. Уже кое-что можно было и увидеть. Они шли… Прошло еще сколько-то времени, подскакали к нам французские конные, даже хотел стрельнуть в одного, кто оценивал наши препятствия для конной атаки.

Потом еще минут двадцать… Но они пошли. С ходу, с маршевых колонн французы перестраивались побатальонно и шли в атаку. Да, ничего не скажешь, выученная армия. Сложно с ними придется. Ну да справимся. Потом… а сейчас?

Французская колонна надвигалась словно бы сквозь марево, как в фильме бы сделали, чтобы было эффектно, по пояс с утреннем тумане. Вдруг захотелось оказаться в теплом, таком уютном, кинотеатре. Но, нет… Я тут, я актер, от которого ждут подвига. И не собираюсь разочаровывать зрителя.

В центре французских построений постоянно били барабаны, как словно бы мне стучали по голове. Они отбивали гипнотический ритм.

— Бам- рам-дам, бам-рам-дам!

Земля дрожала от поступи кованых сапог. Французы шли плотно, плечо к плечу, подбадривая себя криками «Слава Императору!», и ощетинившийся штыками фронт колонны казался несокрушимым.

Но… наш полк не двигался, за что я уже мысленно обратился к Господу Богу и поблагодарил, что он дал понимания нашему капитану, исполняющему обязанности не меньше, чем за полковника, чтобы он не отправлял готовые линии русских богатырей на встречу к французам. Полк ждал их на гребне холма в абсолютном, пугающем молчании. Молчал даже крикливый и строгий, еще и явно любящий покрасоваться, капитан. Суровое ожидание встречи со смертью.

Русские братья, на правом фланге, отличие от тех, что расположились по центру на холме, стояли развернутым линейным строем всего в шеренгу глубиной. Линия была не стройной. Для того, чтобы она была строгой, нужно и больше офицеров и больше опытных унтеров. С последними было вроде бы и не плохо, не катастрофично мало. А вот офицеры…

— Правый фланг слабоват, — пробурчал я себе под нос.