Мне бы хотя бы минуту, тридцать секунд спокойствия, чтобы разорвать рубаху, найти хоть какую-то тряпку и крепко прижать рану, останавливая кровотечение! Вот только шаги, хруст веток и быстрая, гортанно-картавая французская речь приближались слишком быстро. Времени не было совсем.

Откуда в моем теле — в этом, на мой взгляд, не самом развитом и физически неокрепшем теле — внезапно появилось столько первобытной, звериной силы? Я не знаю. Я просто подхватил своего тяжеленного, обмякшего товарища, рывком закинул его себе на спину, жестко перехватив Тихона лишь за одну здоровую руку, чтобы не тревожить простреленное плечо. И побежал.

Я чувствовал, как предательски подкашиваются колени, как невыносимо тяжело дается каждый шаг, как легкие горят огнем. Я понимал, что делаю нечто физически невозможное, находящееся за гранью человеческих сил, но усилием воли отринул все эти ощущения. Нет для человека ничего невозможного, если он сам, в минуты смертельной опасности, ломает внутренние барьеры!

Свинцовые шмели злобно свистели нам вслед, впиваясь в кору деревьев со звонким щелчком. Я, как опытный боец, прекрасно понимал, что сейчас жизненно необходимо двигаться рваным бегом, уходить зигзагами, путать прицел.

Но осознавал и другое: стоит мне только попытаться совершить подобный маневр, как я тут же собьюсь с ритма, запнусь о корень и кулем завалюсь на землю вместе со своей драгоценной, истекающей кровью ношей. Подняться второй раз я уже не смогу. Поэтому я бежал по прямой, тяжело и упрямо, как вол.

Крики, похожие на громовое «Ура!», но на деле бывшие скорее диким, отчаянным ором нескольких десятков русских глоток, зазвучали совсем близко и чуть было не заставили меня остановиться. Я с трудом, не сбавляя темпа, вывернул шею и на бегу заметил сквозь деревья потрясающую картину. Остатки нашего расстрелянного центра — жалкая горстка израненных, закопченных людей под командованием одного из тех безусых молодых офицеров, что были приставлены к нам намедни, — поднялись в штыковую контратаку.

Это был жест отчаяния. Безумный шаг. Но героизм, даже если он тесно граничит с тактической глупостью, нельзя осуждать. Иначе тогда этот святой, жертвенный и яркий порыв: умереть за свои ценности, за своих братьев по оружию, за свою Родину рискует оказаться обесцененным, никчемным. Героям — слава! Безумству храбрых поем мы песню! Они покупали нам время своей кровью. Даже и не зная этого.

А я стиснул зубы. Я рассчитывал, что упокою еще немало французов на этой проклятой войне. Мы уходили… только для того, чтобы подготовится и в следующий раз убить еще больше врагов.

Я не знаю, почему синие мундиры в итоге отстали от нас. Наверное, та самая штыковая контратака заставила их отвлечься и принять бой. Нам вслед еще стреляли, но пули летели всё реже, всё больше мимо и откуда-то издали.

А я бежал. Бежал, хрипя и отплевываясь, как в последний раз в жизни. Я надрывался, чувствуя вкус крови во рту, и предельно ясно понимал одну вещь: как только я остановлюсь, чтобы перевести дух, я упаду. И упаду уже навсегда, вместе с Тихоном. Поэтому я продолжал переставлять свинцовые ноги, двигаясь навстречу казалось что спасительному холму.

Он помогал мне, перебирая ногами, но я чувствовал, как сила покидает напарника. Спина была мокрая — от пота ли от крови, которая вытекала из раны товарища. И то и другое липкое, противное, как сама война, которая прилипала ко всему, к чему прикасалась, уничтожая, меняя людей навсегда.

Мы забежали за холм. Я остановился. Нет, не упал, хотя держал в голове зловещее ожидание: сейчас должно было случиться что‑то ужасное — увидеть тех, кого тут уже не должно быть. Внутри организма взрывом хлынул адреналин, хотя и без того бил фонтаном: я увидел ее и его…

— Какого хрена? — выкрикнул я, всплеснув рукой.

Там, у двух телег, надранный нами всё ещё копошилась Аглая, а Ефим помогал ей. Аглая, словно проснувшись от дремоты, металась между страхом и необходимостью действовать.

— Быстро всех телегу и гоните лошадей! — крикнул я. — Спасайтесь!

Аглая всполошилась, словно очнувшись от полузабытья. Я вырвал её из другого мира — того, где она только лечит и не думает о происходящем вокруг.

Ефим заторопился: сел возницы на одной из телег.

— Платон, я могу вести телегу, — хрипел Тихон.

— Ложись вот в ту! Аглая, ты за возницу — я догоню! — выкрикнул я, хватаясь за своё оружие и пытаясь сосредоточиться на быстро наступающей тревоге.

Тут же стал заряжать штуцер. Пробовал забить ударом — не вышло. Решил не тратить время на молоток; достал два пистолета.

Посмотрел на своего коняку. Буян здесь. Не забрали его егеря. Он смотрел на меня: верно, как человек, понимающий, призывающий к выезду. Он, безусловно, был со мной в этом моменте, как словно связь телепатическая. Никакой мистики, но есть, по всей видимости между конями и людьми связь, необъяснимая, за гранью понимания.

Свист пролетевшей рядом, но мимо пули говорил, что не то чтобы пора, а ПОРА!

Две повозки рванули с места так, что я думал, раненные выпадут. Кони, запряженные, а это были двойки, только и ждали приказа к движению. Чувствовали, что отсюда нужно быстрее уходить.

Очевидно, что приближались французы — робко, но настойчиво. Робко, но неизбежно.

— Бах-бах! — я разрядил оба пистолета просто в сторону врагов, чтобы они знали: мы не сдаём позиции без боя.

Пусть проявят застенчивость. Поймут, что голыми руками нас не взять. А жить хочет любой.

Сколько времени есть у нас сейчас? Пока они решают идти или идти на пролом и подставляться, или дождаться своих подельников. Время уходило, а пули свистели, оставляя за собой шлейф дыма и громких шепотов за деревьями.

Я продвинулся вперёд, хватая Буяна за узду и помогая ему занять нужное положение. Буян стоял спокойно, как умудрённый ветеран, и я видел, что он готов к прыжку вперёд, если понадобится. Он ждал команды, чтобы мы вместе сорвались в атаку или ускользнули от палящего огня.

Где‑то рядом раздались два выстрела — короткий и резкий звук, после которого воздух будто стал тяжелей. Я обернулся и увидел, как несколько десятков французских вольтижёров медленно поднимаются из-за холма. Их глаза блестели холодной решимостью, и я понял: сейчас начнётся самый жестокий шторм.

Кого? Быстро оглянулся. А не один ли я вовсе остался?

— Бах-бах! — снова раздались мои пистолеты, и пули нашли цель.

В этом моменте важнее было показать врагам, что мы не сдаёмся. Даже не попасть — хотя попасть, конечно, было бы совсем неплохо, — а заставить французов пригнуться, остановиться, потратить хотя бы несколько драгоценных минут на осторожное продвижение.

Вольтижёры тоже люди, и среди них наверняка хватало опытных солдат, прекрасно понимавших простую истину: геройствовать под чужой пулей хорошо исключительно в песнях, особенно если впереди неизвестно сколько егерей засело за деревьями.

Я схватил коня за уздцы и побежал с ним. Нет, не прикрываясь жеребцом от вражеских пуль, пусть со стороны можно было так и подумать. Мне — неловко в этом даже себе признаться — сложно и без того взбираться в седло. А тут еще и под пулями.

Так что как только мы отбежали чуть за холм, я сунул пистолеты за пояс и быстро оглянулся. Погоня, скорее всего была. Но мы научили уже врага, что лихо выбегать на открытое пространство за холмом — лотерея, где призом может стать пуля в грудь. Так что пока посмотрят, решатся, даже я, неловкий, успею взгромоздиться в седло.

Повозки уже уходили по разбитой дороге, подпрыгивая на колдобинах так, что у меня сердце сжималось при мысли о раненых. Особенно о капитане Журавлевиче, которого я только мельком увидел среди раненных, что вынес с поля боя Ефим, но понял, что капитану очень плохо: ему и спокойная поездка сейчас была противопоказана, а после такой скачки вполне могла снова открыться рана.

Но выбирать между плохим и совсем скверным нам сегодня приходилось постоянно, причем вариант «хорошо» кто-то предусмотрительно вычеркнул из списка еще с утра. А такое было утро! Теплое под одеялом и прижатым к Аглае. Еще бы чайку, да с хлебом, и чтобы шмат сала на нем…