Егерь проводил воду таким взглядом, словно я только что собственноручно уничтожил последнюю бутылку французского коньяка.

— Младший унтер-офицер. Да с чего? Добрая вода, — обиженно спросил он, потирая затылок.

— Спасаю тебя, — уже спокойным тоном сказал я.

— От воды? — спросил он.

Ты гляди! Бойкий попался.

— От поноса. Пронесёт тебя так, что и портки не успеешь снять.

— Да понял я, Платон Афанасьевич. Думал, что раз фельдфебеля Потапыча нет, так и тех уставлений нет…

— Они всегда… Впрочем… — я задумался. — А ну пей эту воду!

Солдат попятился назад.

— С чего? На что оно мне?

— А чтобы ты и остальные на твоём примере… посмотрят, как ты загадишь порты свои да вонять станешь, вот и не будут более воду пить некипячёную.

— Помилуйте, Платон Афанасьевич… — взмолился он.

Только что обижался, что я его воду выливаю и не позволяю козлом особой породы дрыстунов стать, отпив из козлиного озерца, а теперь уже словно яд предлагаю.

Я закрыл глаза. Господи, дай мне силы. Ну право же — дети они есть. И методы почти такие же нужны, детсадовские.

— Ефим! — рявкнул я.

— Я тут, Платон Афанасьевич! — отозвался тот от телеги и тут же насторожился. По моему голосу уже научились понимать: сейчас кому-то станет познавательно.

— Собери наших. Всех, кто не на посту. И котлы сюда. Остановка на три часа, не меньше. Успеем, — сказал я.

Через четверть часа передо мной стояли несколько недовольных егерей. Один держал котёл, второй — охапку хвороста, третий смотрел на меня так, словно подозревал, что я окончательно повредился умом.

— Отныне воду для питья только кипятим, — сказал я, показывая на котёл. — Всегда, когда есть возможность. Набрали — прокипятили, дали остыть, потом пьём.

— А сырую чего, нельзя? — спросил один. — Ясное дело с лужи, а крыница какая — ключевая? Там наичистейшая водица.

— Можно, — ответил я. — И грибы незнакомые можно. И французу можно спину повернуть. Просто потом не удивляйся последствиям.

Кто-то хмыкнул.

— И ещё, — продолжил я. — Где гадить будете? Кто, сволоты вы эдакие, кучи навалил рядом с лагерем?

— Ну так нету жа того нужника, ну как в Бобруйске. Вот там было лепо, — отозвался один из бойцов.

Теперь на меня смотрели уже с откровенным недоумением.

— Срать где будете? Уже лучше тогда себе под голову. А мне не нужно. Замечу… узнаю… Будет вам… экзекуция, — проводил я работу с личным составом.

Что-то похожее говорил всем этим парням Потапыч. Учил их. Но расслабились они без слова старого фельдфебеля. Туалет им подавай! Сразу же будет, если мы где точно остановимся хотя бы на два дня. А то покрывать всю Смоленскую…

— Строить по Смоленской дороге нужники такие знатные? Чтобы французы их пользовали? Для них? — уже в полушутливой форме говорил я.

— Нет! — искренне и яростно возмутился один из бойцов, на вид так вовсе самый младший в этой детсадовской группе. — Нельзя оставлять… А что, господин младший унтер-офицер, чтобы поставить такой нужник, да утыкать его иголками, чтобы сел француз и…

С него уже смеялись, не в голос, а так, по-доброму, как только могут друг друга подначивать настоящие друзья.

Но…

— А я подумаю… не про иголки, но над чем подумать есть… — задумчиво, препинаясь, сказал я.

А что, если растяжки ставить? Да, понятное дело, что в этом времени гранаты такие, что растяжку не поставишь. Но можно же что-то придумать? Например, огниво устанавливать внутри прикопанной бочки с порохом. Кто-то подходит, цепляет ногой нитку, она дёргает кремень, внутри бочки тут же высекается искра. Бам!

Ненадёжный конструкт, но можно же сделать небольшой, несложный механизм? Как у зажигалок, с уверенным высечением всего лишь одной искры. И тогда на дорогах… У нашего туалета, который обязательно будут рассматривать и подходить к нему, у колодцев.

Думать… ну и делать… Вот только опять же санкция нужна мне на такие действия.

Но вернёмся к фекальной теме…

— Отхожее место будет там. Подальше от воды и кухни. Выкопать яму. Землю рядом оставить, присыпать за собой. Меняем стоянку — яму засыпать. Кто решит, что куст возле телеги удобнее, лично заставлю переносить содержимое лопатой, — сказал я.

Улыбки начали исчезать.

— Руками? — уточнил кто-то.

— Если будешь спорить — подумаю.

Больше вопросов не последовало.

Но раз уж начал войну с русским солдатским бытом, останавливаться было поздно.

— Перед едой руки мыть. После нужника — тоже. И сами сегодня моетесь. Перед сном нагреем много горячей воды…

Вот тут начался настоящий ропот.

— Ваше благородие, холодно же!

— Вода имеется. Костёр имеется. Котёл имеется. Значит, существует великая военная тайна: воду можно нагреть. И не зови меня «благородиями» додумались! По батюшке еще ладно, — сказал я нехотя.

Не могу не признать, что «благородием» стал бы с превеликим удовольствием.

— А рубахи?

— Тоже простирнуть, — решительно говорил я. — В золе и песке.

Казалось, что принуждаю солдат к чему-то такому, о чём и мне стыдно и неприятно думать, а не всего-то требую элементарной гигиены.

— Так не высохнут рубахи-то! — вот всегда, пока не станешь грубым или по шее не дашь, будет тот, кто громче иных возмущается.

— У костра высохнут. А если не высохнут рубахи да порты, то хоть удами своими рыбу глушите или надевайте мокрое. Но чистота важнее. И днём жара, — терпеливо отвечал я.

Ефим не выдержал и заржал. Остальные подхватили.

С мылом было хуже. Оно имелось, но не в тех количествах, которые мне хотелось бы видеть, а главное — никто не собирался расходовать его на рядового солдата только потому, что какому-то Белавину внезапно привиделась санитарная революция. Пришлось снова искать тех самых интендантских хомяков, которые после нашей недавней встречи смотрели на меня уже без любви.

За мыло с меня содрали столько, будто его варили лично в Париже из жира лобковых вшей Жозефины де Богарне, бывшей жены Наполеона. Грубо. Но нервы так шалили, что это ещё самое невинное, что приходило на ум. Мыло… да его выдавать должны, а тут продают чуть ли не по весу золота.

За средство против вшей и несколько частых гребней запросили ещё больше. Я торговался до хрипоты, угрожал пожаловаться, обвинял их в мародёрстве, они обвиняли меня в сумасшествии, после чего мы сошлись на цене, которая одинаково не нравилась обеим сторонам. Следовательно, сделка, наверное, была честной.

Вши в армии вообще являлись отдельным родом войск. Их не нужно было кормить из казны, они прекрасно переносили марши и размножались с дисциплиной, которой позавидовал бы иной батальон.

Поэтому рубахи велел выворачивать, швы осматривать особенно тщательно, бельё по возможности обдавать кипятком, а гребни пустить по рукам. Средство, купленное у интендантов, приказал применять ровно так, как велено, без солдатского «а ежели побольше намазать, быстрее поможет». Я слишком хорошо понимал, что местное лекарство иной раз способно прикончить пациента успешнее болезни.

Клещи… это тоже напасть. Слава Богу, что больше никто не помер от клещевого энцефалита или что там поймал один наш егерь ещё когда мы шлялись по лесам. Но через день кто-то да «ловил» клеща.

При этом на траве я запретил лежать. А если большая стоянка, то мы даже окашивали вокруг поляну. И для коней пригодится, и для людей более безопасно. А то и гадюку в большой траве не увидишь или не отличишь от ужа. У соседей были случаи такие.

Впрочем… чего только не было…

— Не знаешь гриба, не бери! — громко напоминал я требования. — Ну, чего молчим, как рыбы! Все вместе.

Я взмахнул руками, как дирижёр.

— Не знаешь гриба, не бери! — хором повторили шестнадцать глоток.

Спектакль. Да, но, по сути, и делать больше нечего. Зарядку провели утром, днём, как мог, дал рукопашку. Какие-то приёмы с ружьём с примкнутым штыком я знал. Вот и отрабатывали их до автоматизма. Три-четыре приёма — база, больше которой вряд ли когда пригодится в бою. Но усвоим это, начнём другое.