— Свет держи. Сюда. Вот сюда, говорю, — процедил я сквозь зубы, направляя его руку.

— Так и без того светло, — возмущался помощник, но масляной фонарь, который я ему вручил и который стоял пока чуть в стороне, взял в правую руку.

Он послушно наклонил фонарь, и лучше бы этого не делал. Я слишком хорошо увидел края собственной раны, кровь, прилипшие волокна рубахи и какую-то черную дрянь внутри.

— Ну такое я видал, — похвастал солдат при докторе.

— И?

— Что и?

— Что делать думаешь? — раздражался я.

— Ну так коню…

— Твою мать… коню… Сам буду, — сказал я.

Посмотрел на прилипшую к ране ткань. Попробовал… не идет.

— Ты только силой рвани, — ссказал я и…

— Чтоб ты сдох собака сутула-а-я! — взревел я.

Боль кольнула так, что в глазах зарябило. Голова закружилась, но сознание не потерял.

— Будет тебе лаятся, — сказал обиженный солдатик при враче и посмотрел на доктора.

Аглая было дернулась ко мне.

— Стой баба! — строго приказал доктор. — Держи рану! Жив вот и ругает… силы на то есть. А тут сил у капитана нет.

Аглая, быстро наливающимся влагой глазами посмотрела на меня. Я мучительно улыбнулся ей, мол, все нормально. Боль уже чуть притупилась, хотя оставалась втрое сильнее, чем до начала медицинской экзекуции.

Я еще раз посмотрел на своего «лекаря» понял, что нужно все самому…

Вот тут мир сузился до размеров моего бока.

Я стиснул зубы и осторожно провел внутри сложенной тканью. Боль ударила мгновенно еще сильнее. Не кольнула — рванула через все тело, до затылка, до самых пальцев ног. Перед глазами вновь потемнело, дыхание перехватило. Телега куда-то качнулась, хотя стояла на месте.

— Господи… — испуганно выдохнул помощник, отстраняясь.

— Куда⁈ — прохрипел я и поймал его за рукав. — Стоять. Спирт давай.

Еще раз.

Теперь я уже знал, что будет, и от этого почему-то стало только хуже. Спирт попал в рану, и меня будто раскаленным железом ткнули в бок. Я выгнулся, вцепившись свободной рукой в край телеги так, что пальцы побелели. Кричать не хотелось. Точнее, хотелось так, что перед глазами искры пошли, но я только выдохнул сквозь стиснутые зубы что-то совершенно непечатное.

А потом пришлось делать это снова. Чистил рану, подрезал острым ножом, вымытым в спирту мясо. Стрептоцид бы сюда и антибиотики и… какао… Ага!

Чистил долго, хотя время стало тягучим. Несколько раз отстранялся, чтобы крепче схватиться за края телеги и стиснуть от боли зубы. Но выдержал…

И только после этого можно было браться за иглу.

Шесть швов…

— Никогда такого не видел, — с неподдельным удивлением сказал молодой коновал, осторожно обтирая кожу вокруг раны проспиртованной тряпкой.

Хоть на это сгодился. А еще мне почему-то представилось, что он со знанием умеет быть мертвецов. И что меня омывает. Бр-р.

Парень же то смотрел на мои руки, то на уже наложенные стежки и даже рот немного приоткрыл.

— Перевязать рану хоть будет чем? — прошипел я сквозь зубы, продолжая сдерживать рвущийся наружу крик.

— Да это я умею! Да, да, сейчас, нынче же, — торопливо заверил молодой парень, словно боялся, что я и перевязывать себя заставлю его только смотреть.

Я схватил пухлый бутыль на больше чем литр и отпил спирта еще. Помутнело в голове от алкоголя и боль чуть притупилась. А в это время помощник доктора, действительно, на опыте заматывал меня белоснежной тканью.

— Вот так… сюда… завернем, — приговаривал он.

Как раз в этот момент к пикету русского арьергарда неспешно подходили всадники. Сначала было и вовсе не до них. Мало ли кто шастает. Мы же, если можно так сказать, хвост арьергарда. Разведка вернулась.

Но все же я более внимательно посмотрел. И увидел только несколько фигур на дороге. Солнце слепило в глаза, да и мутно все видел, уже почти пьяным взглядом. Несколько сильных последних глотков чистого спирта все же делали свое дело, туманили и глаза и сковывали боль.

Наездников было где-то с десяток. Похоже, я улыбнулся в тот самый момент, когда молодой не совсем компетентный врачеватель снова посмотрел на мое лицо. Парень отшатнулся и чуть было не упал, попятившись назад.

А ведь это я так улыбнулся. Видимо, вместо улыбки у меня получился какой-то нечеловеческий оскал.

— Мои побратимы, — почему-то решил я объяснить ему причину своей радости.

Потапыч, Захар и Ванька… их среди них не было. Иначе — уверен в этом — я даже и про боль забыл бы. Это возвращались бойцы нашего отряда, которые ускакали на конях, когда я оставался лишь вдвоем с Тихоном против, считай, всего авангарда французов.

Ну так мне для повышения собственной самооценки хотелось верить. Еще бы такой героизм дошел до ушей командования.

Сейчас же бойцы возвращались живыми. Уставшими, грязными, кто-то с перевязанной рукой, кто-то в чужом плаще, но живыми. И от одного этого внутри вдруг стало теплее, хотя вокруг и без того было не холодно. Впрочем, за последний час температура снизилась и ночь обещала быть сырой и холодной.

Встреча получилась радостная. Такая, словно дорогие родственники долго не виделись, хотя прошло всего часов пять с момента нашего расставания. Кто-то уже махал рукой, кто-то из наших возле телег закричал, узнав вернувшихся, а один из молодых бросился навстречу и чуть не угодил под копыта. Люди, еще недавно молча смотревшие на пустую дорогу, вдруг ожили.

— А ну, кто здесь из егерей, что французы забить до последнего собирались? — послышался зычный рык у меня за спиной. — Погоню готовили, пока мы не показались.

Сил на то, чтобы развернуться и посмотреть на этого человека, уже не оставалось. Как не было их и на то, чтобы перед требовательным голосом, скорее всего принадлежавшим офицеру, подскочить и, несмотря на рану, попытаться изобразить бравого и лихого солдата. Как сидел, облокотившись на какие-то узлы и тряпки, полулежа на телеге, так и остался.

Справа меня обошел казак. Немного освоившись в этом мире, я уже мог по одежде и синим лампасам предположить, что передо мной если не есаул, то кто-то близкий по чину. Мужик был крепкий, усатый, с обветренным лицом, на котором усталость совершенно не мешала глазам оставаться цепкими.

— Офицер какой с вами был? — требовательно спросил казак, остановившись возле телеги и придерживая коня за повод. — Руку бы пожать, али в пояс поклониться. Там француза вы накосили… немеряно.

— С нами сейчас нет, — ответил я, немного выпрямляясь. — А обороной командовал капитан Журавлевич. Ну, его сейчас пользуют доктор.

— Сюда не подходить! — обозначился и немецкий медик на русской службе. — А ну и коней своих уводите, бесово племя.

Гляди-ка! Семимильными шагами идет усвоение русского языка!

— Да мы что ль без понятия? — можно сказать, что даже раболепно отвечал казак, отходя от телег.

Еще бы! Случись что, то этому доктору и врачевать раненого. Тут нужно со всем уважением, никак иначе.

Я даже усмехнулся, в очередной раз напугав помощника доктора. Боль не то чтобы отошла, но притупилась. Возможно, наконец начало действовать употребленное спиртное правильно, а может, организм просто привыкал к боли и начинал чуть меньше на нее реагировать.

— Во! Да, тот капитан ляжит у господина доктура, — уже спокойнее произнес казак и внимательно посмотрел на меня. — И тебя узнал. Это же ты на коне гарцевал, уходил последним, еще и отстреливался. Мы тех французских вольтижеров с горы лихим ударом сбросили.

Ну конечно. Нужно же еще найти время и возможность, чтобы самого себя похвалить.

— Видал я, что офицеров их в капусту покрошили, — продолжил казак, и теперь в его голосе уже слышалось настоящее одобрение. — А других деревьями завалили… Лихо бились.

Вот теперь похвала пришла и в нашу сторону. Казак больше ничего не сказал. Только несколько мгновений смотрел мне прямо в глаза, возможно ожидая, что я сейчас браво вытянусь и выдам положенное: «Рад стараться!»

Но я продолжал полулежать среди узлов на телеге с зашитым боком и даже вставать не собирался. Казак посмотрел на меня, заострил внимание на ране, разгладил бороду. И, наконец, хмыкнув, то ли одобрительно, то ли насмешливо, развернулся и пошел прочь, ведя коня за уздцы.