Разговаривали мы, между прочим, по-французски. Мне нужна была практика, а Линару — общение, в котором к нему хотя бы на несколько минут относились не как к разжалованному рядовому, а как к образованному человеку и дворянину. Думаю, это ощущение я ему давал.

Французский я начал вспоминать сразу, как только осознал себя в этом времени, и сейчас язык постепенно возвращался. Весьма пригодились и записи в блокноте того французского офицера, которого, как говорили, обязательно в скором времени должны были вздёрнуть на каком-нибудь дереве, мимо которого будет проходить русская армия.

Со шпионами здесь так и поступали, хотя, по моему мнению, подобная жестокость сильно конфликтовала с тем, как в целом относились к мало-мальски образованным людям, а уж тем более к дворянам. Все эти слова чести, что не сбежишь, преступление переодеваться во вражеский мундир, даже если это продиктовано здравым смыслом.

Между прочим, именно это обвинение стало основным в деле с Линаром. Остальное так, шло в нагрузку, но, по сути, не могло привести к такому, не самому слабому приговору.

А шпиона собирались казнить. Тот француз был дворянином, одним из тех, кто избежал гильотины во время Французской революции и отдельно — якобинского террора. По мне, так не нужно. Ну разве же русской армии не нужен кто-то, кто в плену у Бонапарта? Обмен… если только он будет в какую нашу пользу.

Француз этот уже сыгранная фигура и нескоро оправится, чтобы вновь попытаться заниматься шпионством. А какой русский офицер вполне нужен нам.

Моя сестрёнка тем временем приобретала всё больше навыков поиска информации и умела слушать, особенно прислушиваясь к разговорам офицеров, навещавших своих товарищей в эполетах. Так что весьма осведомлённым человеком я себя назвать не мог, но и от полного информационного голода уже не страдал.

— Карл, Смоленск является крепостью больше по названию, — продолжил я, глядя на воду. — Несомненно, это была твердыня во времена её строительства Фёдором Конём. Недаром во время русской Смуты польский король так долго не мог расколоть этот орешек. Но сейчас французской полевой артиллерии вполне хватит, чтобы размолоть стены Смоленского кремля в пух и прах. Мне ли вам об этом говорить? Вы артиллерию Наполеона видели не на картинках.

Я усмехнулся, посмотрел на небольшое озерцо-заводь, ещё окончательно не зацвившее водорослями.

— Вы точно не желаете искупнуться? Жарко же, — сказал я, сам только что вышедший из воды, где и плавал, и плескался, словно ребёнок, и коня помыл.

— Благодарю. Я обтираюсь полотенцами, — сказал он, на что я только пожал плечами.

Много теряет. Вода — парное молоко. Ещё и раков тут много. Жаль и не совсем понятно, почему местные люди этого времени не жалуют раков. Мол, есть их можно, когда иного нет. А вот рыбы успели поймать. У нас есть ещё трофейная, во французском обозе взятая, рыболовная сеть. Очень выручает, давая не то что приварок, а гастрономический экстаз.

Я был в шоке… Осетры по пуду и больше тут водились! Двух мы выудили. Была и стерлядь. Можно было и сомов поймать, и морену, судака… Нет, эти реки были не такими, как в будущем. Тут рыбак заядлый мог от счастья и умереть.

Между тем Линар помрачнел. Он сидел, подтянув одно колено к груди, и смотрел через заводь на противоположный берег. Там низко склонялись над водой ивы, почти касаясь ветвями медленного течения, а между ними стеной стоял камыш. Стрекозы вспыхивали синим и зелёным над водой, в тени квакали лягушки, и вся эта июльская мирная благодать настолько не вязалась с войной, что от неё становилось не легче, а хуже.

Мы остановились у Днепра, вернее, возле небольшой его заводи, отгороженной от основной воды полосой камыша. Я как раз мыл Буяна. Жеребец стоял по брюхо в воде, время от времени фыркал, бил хвостом по бокам и явно наслаждался прохладой куда больше, чем я.

В разведении лошадей я мало чего понимал, но Буян почему-то уже не так резво реагировал на появление стройной породистой кобылы, которую все решили «подарить» Аглае. А она просила обиходить своё ржачное имущество. Кобылка была весёлой, задорной, молодой, но смышлёной. Ну как хозяйка.

И сперва Буян очень рьяно и с энтузиазмом отнёсся к такому соседству, а кобыла нередко была рядом со мной. А теперь не как в первый день их знакомства. Можно было подумать, что они тоже договорились и стали воспринимать друг друга как брат и сестра, но я сомневался, что это возможно. А потом мне признался Ефим…

— Не смог совладать, покрыл Буян Берёзку Аглаину, — сказал он.

В какой-то момент я даже перестал сопротивляться неизбежному и подумал: пусть будет жеребёнок. Даже похвалил своего жеребца за то, что оказался таким резвым и кобылку покрыл.

Идиотизм, конечно, процветал. Куда мне теперь брюхатая кобыла? В бой на ней не пойдёшь. И Аглае она не нужна будет. Мы же почти постоянно в движении.

Вот был бы у меня какой-нибудь свой угол, домишко, сарай, конюшня — пожалуйста. Ставь туда обоих и говори: плодитесь и размножайтесь на радость хозяину. А сейчас у меня вся недвижимость помещалась в седельные сумки, а конюшня каждое утро снималась с места вместе с армией.

— Так, по-вашему, Платон, французы будут двигаться дальше? — Линар резко повернулся ко мне, и в его голосе наконец появилась злость, которой последние дни почти не было. — Но дальше после Смоленска Вязьма. Потом Москва. Если Наполеон войдёт в Москву, вы хотите сказать, что Россия всё равно не проиграла? Нет. Этого случиться не должно. Просто не должно!

Он уже не рассуждал — спорил, несколько оживляясь. И я был этому даже рад. Последние события давили на него так сильно, что Линар начал проваливаться в какую-то настоящую депрессию. Мы уже почти не видели того нашего корнета, который мог делегировать полномочия, где-то сам покомандовать, спорить, смеяться, проявлять инициативу.

Живого молодого офицера словно постепенно затягивало внутрь самого себя. Поэтому наш разговор был скорее терапией, чем обсуждением стратегии. Пусть злится. Пусть спорит. Пусть доказывает. Лишь бы снова стал тем человеком, который готов сражаться за свою Родину, а не смотреть на неё так, словно уже присутствует на похоронах.

Я не стал говорить, что сдача Москвы вовсе не означает поражения в войне. Здесь и сейчас это действительно казалось безумием. Мне попросту нечем было опровергнуть слова Линара, кроме как громогласно объявить себя человеком из будущего и заявить, что я знаю, как всё должно произойти. А до психиатров здесь ещё не додумались. Вернее, до психиатрии додумались, но знакомиться с её достижениями лично мне совершенно не хотелось.

— Вот вы где! — раздался за спиной знакомый голос.

Красавица сестрица стояла на берегу, уперев руки в бока. Жара разрумянила ей щёки, несколько выбившихся из причёски прядей прилипли ко лбу, и даже лёгкая ткань платья не спасала от июльского пекла. На меня Аглая смотрела с привычным сестринским осуждением, а на дворянина Линара — уже несколько иначе: тоже осуждающе, но осторожнее, словно ещё решала, имеет ли право отчитывать его вместе со мной.

— А ничего, что всё общество уже собралось? — спросила она, прищурившись. — Ефим, чтоб черти его жарили, спалил шашлыку. Стоит теперь над мясом и говорит, что так и надобно, что это, мол, корочка. Если он ещё минуту эту корочку пожарит, ею французские кирасы пробивать можно будет.

— Шашлык это называется, — поправил я и с явным разочарованием посмотрел в сторону лагеря. — И если он его действительно спалил, то это очень плохо. Государственное преступление почти. Мясо нынче дороже некоторых людей. Тебя, например…

Она было хотела согнуться, чтобы влепить мне в грудь кулачком, как часто делала, но только топнула ногой в негодовании. Линара постеснялась.

Шашлык мы ели уже не первый раз, но почему-то мясо, приготовленное на углях, а перед этим замоченное в уксусе с луком, совершенно не приедалось. Наоборот, от одного запаха начинал выделяться желудочный сок, а организм напоминал, что армейская жизнь состоит не только из подвигов, но и из редких моментов, когда можно нормально пожрать.