— А это далеко от нас?

— Двадцать минут на машине, если без пробок. Я посмотрю, что там с документами и на кого оформлено, и позвоню тебе.

Ксюша подняла руку от стойки.

— Я два места уже смотрела, — сказала она. — Оба не совсем то.

— Значит, третье будет то, — сказал Артур.

— Слушай, это было бы здорово, — сказал я. — Только ты сначала посмотри своими глазами, не обещай.

— Посмотрю. Тогда до связи.

Мы обнялись второй раз за вечер. С воротника раздалось покашливание.

— Честь имею, эскулап, — объявил Сверчанский. — Диспозиция ваша мне понравилась. Просторно, светло, персонал вышколен. Кроме сухого закона.

— Приезжай ещё, — сказал я ему. — Только без куража.

— Всенепременно, сударь. И с провиантом.

Артур открыл дверь, и Живчик вылетел первым, и хвост у него работал всю дорогу до угла. У арки щенок остановился, развернулся и посмотрел на клинику, и в этот момент шёрстка на нём коротко блеснула под фонарём. Клиника опустела за десять минут. Она всегда пустеет одинаково: уходит один, следом сразу трое, и остаётся тот, кто выключает свет.

Чашки стояли на стойке в три ряда, потому что за вечер их никто не убрал. Смолина надевала куртку у вешалки. Денисов складывал бумаги в папку с той же аккуратностью, с какой делает всё остальное. Саня сидел на скамейке и молча смотрел в пол, и по нему было видно, что он выжат досуха. Ксюша дописывала что-то в телефоне, и я знал, что она дописывает адреса на завтра.

Я стоял у двери процедурной и смотрел на них всех.

Почти год назад в этом холле не было ничего, кроме меня, пустых вольеров и долга в миллион рублей. Теперь тут шесть человек, которые остаются после закрытия без всякой доплаты, четыре зверя, ведущие протокол и профсоюзную работу, дракон за стеной и гильдия в двадцати минутах, готовая дать нам крышу.

Нюша ушла в проход. Паскаль спал на шкафу. Феликс на антресоли вносил в протокол последнее.

Люба собрала чашки в две ходки, вымыла их, вытерла и расставила в шкафчике донышками вверх, потому что иначе, по её мнению, в них садится пыль. Потом надела пальто, проверила замок на шкафу с препаратами, хотя его трижды за день проверил Феликс, и выключила свет над стойкой.

— Ну шо, Михаил Алексеич, — сказала она в темноте. — Завтра, значит.

— Завтра, Любовь Степановна. Вы приходите пораньше, если сможете.

Завтра приезжает Комарова с папкой, в которой жалоба, требование и две фотографии. Завтра же приезжает Пахомов забирать зверя и скандалить при ней, и приедет он, судя по голосу в трубке, в том же состоянии, в каком разговаривал. Три недели я готовил к этому дню бумаги, журналы, маркировку и сроки, и всё это лежит в порядке, и всё это против такой папки не стоит почти ничего. А человек, который четыре года ходил за первым местом в кулинарные поединки и получил его в субботу с моей помощью, обещал мне, что завтра будет представление.

От автора:

Друзья, как вы знаете, у Артура Горая есть своя серия. Разговор с Вэллором, после которого он вышел в холл сам не свой, описан там целиком — со всем, что дракон ему сказал и почему Артур не смог это повторить вслух.

Вот ссылка: https://author.today/work/series/57597

Домой я добрался в одиннадцатом часу.

Олеся стояла у плиты в домашней футболке, с полотенцем через плечо. На столе ждали две тарелки и хлеб, а на плите под крышкой доходила большая кастрюля. После смены Олеся обычно ужинает стоя, тем, что нашлось в холодильнике, на домашнюю готовку у неё не остаётся сил. Сегодня она отработала ту же смену и встала к плите.

— Руки мой, — сказала она. — Голубцы.

— Голубцы? — я остановился в дверях кухни. — Олесь, ты после смены не стоишь на ногах, какие голубцы. Их же полвечера крутить. У нас праздник, а я забыл? Если годовщина чего-нибудь, скажи сразу, я покаюсь.

— По случаю тебя, — она сняла крышку и отвернула лицо от пара. — Это тебе спасибо. За то, что ты для меня сделал.

Я вымыл руки и сел. Голубцы заворачивают по одному, на кастрюлю уходит целый вечер, и человек после смены тратит его на капустные листья только по серьёзному поводу. Повод у нас за последние дни был один. В понедельник Саня перенёс через дорогу две переноски, и Рогалик с Плюшкой легли в зале у Марины так, будто их там держали с самого открытия. К среде про объявление на стекле узнал весь квартал, и сегодня у них был первый по-настоящему людный день.

— Так это за греленей, что ли? — до меня дошло. — Сработало, значит.

— Сядь ровно и ешь, — Олеся положила мне три штуки и залила их сметаной. — Сработало. Ты даже не представляешь как.

Первый голубец я съел молча, потому что разговаривать над такой едой глупо. Фарш с рисом держал форму, подлива получилась кисловатая, с той долей томата, при которой её хочется собрать хлебом.

— Ну рассказывай, не томи, — попросил я, подбирая подливу коркой. — Только по порядку, с утра. Мне же интересно, кто клюнул первый.

Олеся села напротив, подвинула к себе тарелку и начала есть с краю, пробуя собственную работу.

— В девять пришёл дед из дома напротив, — сказала она. — Он у нас каждое утро берёт один эспрессо, быстро выпивает у стойки и уходит, я по нему часы сверяю. Сегодня взял свой эспрессо, пошёл к двери и встал. Плюшка лежала под батареей, как вчера легла, так и лежала. Он постоял над ней, спросил у меня, кусается ли оно, и сел за ближний столик.

— И просидел до обеда, — договорил я за неё.

— Час сорок, — поправила она, подняв вилку. — Плюшка вылезла к нему сама и легла на ботинок. Он так с ней на ботинке и сидел, боялся убрать ногу. Марина ему отнесла второй кофе за счёт заведения, он даже не заметил. А когда уходил, сказал мне, что у него жена третий месяц в больнице и что он за всё это время первый раз никуда не торопился.

— Это он не от кофе сидел, — сказал я и взял второй голубец. — Грелень гудит низко, на самой границе слуха. Ухом этого почти не слышно, зато слышно мышцами, человек рядом с ним перестаёт держать плечи у ушей. Сам не замечает. У деда твоего они, надо думать, три месяца там и простояли, вот его и отпустило. А Плюшка молодец. Полный зал народу, и она выбрала единственный ботинок, где было хуже всех. Я бы её в диагносты взял, на полставки.

— Миш, ты лекцию читаешь, — сказала Олеся. — С голубцом на вилке.

Голубец на вилке действительно остывал. Я откусил половину, чтобы не пропадал, но лекцию не прервал.

— Читаю. Ты слушай, это полезно, будешь гостям объяснять, — я прожевал. — А Рогалик что, так весь день на подоконнике и пролежал? Он же ленивый, его с солнца краном не снимешь.

— Рогалик вообще отличился, — Олеся усмехнулась. — После обеда у окна села девчонка с ноутбуком. Заказала чизкейк, открыла телефон и минут через пять начала реветь. Тихо так, в ладонь, чтобы зал не видел. Я поняла из разговора, что её сократили. Рогалик лежал на подоконнике, на солнце, и с утра ни разу с него не сошёл, тут ты прав. А тут встал, прошёл по подоконнику, слез на соседний с ней стул и загудел.

— И она его, конечно, согнала, потому что чизкейк, — предположил я.

— Куда там. Положила телефон. Посмотрела на него. Минут десять просто гладила, — Олеся отломила хлеба. — Потом вытерла лицо, заказала второй чизкейк и стала писать резюме. Прямо у нас, я видела экран, когда чашку забирала. Уходила уже нормальная, с прямой спиной.

Резюме, написанное под гудение греленя, я бы на месте кадровика брал не глядя.

— Погоди, а Марина-то что? — спросил я. — Она же стояла у стены со скрещёнными руками, и по лицу было видно, что она уже считает убытки.

— Марина к вечеру дважды пересчитала кассу, потому что с первого раза не поверила. Потом подошла ко мне и спросила, почём у тебя третий.

— Третьего у меня нет, — возмутился я. — Что значит почём? Это живые звери, Олесь. Скажи ей, пусть для начала этих двух прокормит.