Сверчанский молчал впервые за вечер. Молчание у него вышло долгое. Антенны при этом двигались, ощупывая воздух перед собой, и в этом движении было больше растерянности, чем во всём, что он успел наговорить.

— Я, сударь, — сказал он наконец, и дикция у него дрогнула, — помню себя с некоторого места. До этого места у меня трава, свет и гул. И я всегда полагал, что это нормально, поскольку сравнивать было не с кем.

— Вот с сегодняшнего дня есть с кем, — сказал я. — Тут вас таких четверо.

Считать я начал ещё в тот день, когда Феликс при мне заговорил. Потом Паскаль. Потом Нюша. Теперь на столе сидел четвёртый, приехавший из другого конца города на чужом воротнике, и дыра в памяти у него была того же размера.

Я повернулся к Артуру.

— У нас за стеной живёт существо, которое умеет смотреть в чужую память. В закрытую тоже. Он уже смотрел в двоих, и у обоих одно и то же: туман, тепло снизу, гул, голоса сверху. Слов нет.

— Ты думаешь, они с одного места? — сказал Артур.

— Я не думаю, я уже почти уверен. Четверо говорящих зверей с одинаковой дырой в памяти не заводятся в одном городе просто так, это не совпадение. Мы ищем место, откуда они вышли. Лаборатория, питомник, институт, я даже не знаю, как это правильно назвать.

Артур посмотрел на стол, где сидел его сверчок.

— Значит, четверо, — сказал он.

— Четверо.

Он помолчал.

— Кстати о Вэллоре, — сказал Артур. — Я хочу с ним поговорить.

В конец коридора мы пошли вдвоём. Я показал ему место Вэллора за фальшстеной. Артур обошёл всё это по кругу, потрогал короб, постучал по фальшстене костяшками, заглянул за полку, где крепление.

— Хорошая вещь, — сказал он.

— Ты что, понимаешь в укрытиях?

— Я в той жизни три таких укрытия строил, и твоё лучше двух из трёх. Короб только переварить бы, у тебя тут шов на соплях.

— Переварим. Она ему всё равно скоро будет мала, — сказал Покровский. — За месяц вырос на треть, к зиме будет вдвое.

Артур кивнул, и я отодвинул стену. Внутри было темно и тепло. Вэллор поднял голову, и я увидел, как они посмотрели друг на друга. Человек и зверь друг на друга так не смотрят. Смотрят так двое, знавшие друг друга до всего этого: до клиники, до моей второй жизни, до того, как один из них стал молодым парнем из гильдии, а второй — ящерицей в стенном шкафу. Артур постоял секунду и опустился на одно колено.

— Общайтесь, — сказал я и ушёл.

Разговаривали двое, знавших друг друга в другом мире, и я к этому разговору отношения не имел. Вэллора я вытащил из яйца, выкормил, прятал и следил за здоровьем.

Артур знал его до всего этого, и знал так, как не узнаю я никогда. В смотровой меня ждало представление. Сверчанский стоял на столе в центре светового круга и травил гусарские анекдоты.

— Эх, молодёжь, не видели вы настоящих дуэлей! Как-то в трактире под Старым Пнём играли мы с одним тарантулом в кости. На забродившую росу. И вот чую — нечисто дело! Эта мохнатая шваль, пока я усы подкручивал, двумя задними лапами кости подменил, а четырьмя передними — невинность изображает. Ну, ясное дело, перчатку ему в жвалы, шашки вон! Он на меня паутину кинул, думал скрутить. А я прыг! — прямо ему на темечко приземлился и давай шпорами по глазам чечётку отбивать! Пока он там своими восемью ногами путался в своих же путах, я забрал выигрыш… хе-хе… допил росу и красиво ускакал на боевом кузнечике. А мораль прозрачна, как ночнушка у жужелицы. С гусаром шулерить — только хитин портить!'

Нюша хрюкала так, что у неё дрожал стул. Паскаль на подоконнике менял цвет на каждой развязке, и к третьему анекдоту в нём преобладал фиолетовый. Феликс держал лицо. Держал его две истории подряд и сломался на третьей, где речь шла про корнета, лошадь и графин.

Я сел на табурет у стены и стал ждать. Думал я всё это время про одно.

Артур единственный человек в этом городе, с которым мне не нужно ничего объяснять. Он помнит ту жизнь целиком, он знает, кем я там был, и он ни разу не спросил меня, почему я в этой лечу хомяков вместо того, чтобы делать то, что делал раньше.

И вот он сидит с существом и разговаривает с ним о чём-то, к чему меня не позвали. Ждал я минут двадцать. За это время в смотровой сменилось всё: Нюша перебралась под стол, Паскаль сполз с подоконника на батарею, Ксюша принесла из холла свой стул, а Люба дважды заглядывала в дверь с вопросом, не нужно ли чего, и оба раза оставалась послушать.

Минут через десять пришли Саня с Ксюшей.

— Готово, — доложила Ксюша и выложила передо мной бумаги. — Вес два восемьсот. Эфирограмма чистая, контур ровный, Ядро третьего уровня, подтверждается в двух режимах. Каналы восстановлены полностью, рубцов нет. Здоров. Вот бланк, вот карта, вот справка, чип вживлён. Вам подписать в трёх местах. Не забудьте внести в базу.

— Молодцы, — сказал я. — Давайте подпишу.

— Только тут такое дело…

Саня внёс Живчика. Щенок был обмотан бинтом от шеи до хвоста, и наружу торчали только голова и кончик носа. Голова вращалась.

— А это ещё зачем? — спросил я.

— Миха, он мне на весах прыгал, — объяснил Саня мрачно. — Я его ставлю, он прыгает. Ксюху зову, чтоб держала, он и с ней прыгает. Два четыреста, потом три двести, а потом вообще один семьсот. Один семьсот, Мих! Пришлось замотать, ты не думай, ему нормально.

— И сколько он в итоге весит?

— Два восемьсот. Мы его четвёртый раз прямо в бинте взвесили, а потом бинт отдельно и вычли. Но он скинул бинт и начал играть, запутался.

— Разумно, — сказал я. — Только в следующий раз ставьте весы на пол и сажайте его в переноску, переноску потом вычтете. Размотайте его аккуратно.

— Ото! — восхитилась Люба из холла. — Ото правильно! Так его!

Сверчанский на столе прочистил горло и начал четвёртый анекдот.

— Всё, хватит, — сказал я.

— Как прикажете, эскулап. Но народ требует.

— Народ подождёт до следующего раза.

В коридоре хлопнула дверь. Артур вышел из коридора не таким, каким туда заходил.

Разговор их занял немногим больше получаса. Что там было сказано, я не узнал ни в тот вечер, ни на следующий день.

Я знаю его два года. Я видел его в тот день, когда он принёс яйцо, и видел на арене, и видел, когда он потерял всё и сидел в этом самом холле, глядя в пол. Таким я его не видел ни разу — ни в этой жизни, ни, насколько я помню, в той. Он шёл медленно и смотрел мимо людей, погрузившись в свои мысли.

— Ну что, поговорили? — спросил я.

— Поговорили.

— И как?

Артур остановился и повернулся ко мне.

— Не могу сказать, — произнёс он.

— Не можешь или не хочешь?

— Не могу, — он потёр лицо ладонью. — Миш, это же Вэллор. Говорит, что настолько важно, что я сейчас не готов это повторять вслух. Мне надо с этим пару дней походить.

Я не стал давить, дракон опять что-то задумал.

Есть такое состояние: тебе сказали больше, чем ты способен унести за один раз, и всё, что ты можешь, — молчать и ждать, пока оно уляжется. Я в этом состоянии провёл первый месяц после того, как очнулся в чужом теле, и хорошо помню…

— Ладно, — сказал я. — Будешь готов — позвонишь. Хоть ночью звони, я всё равно через раз дежурю.

— Спасибо, Миш.

Дальше он собирался. Справку убрал во внутренний карман, проверив, что подписи на месте. Живчика распутывали втроём, и распутанный Живчик сразу ушёл в холл пересчитывать углы. Сверчанский поднялся по рукаву на воротник и устроился там, зацепившись за шов. Артур попрощался с каждым отдельно и по имени, и я в очередной раз отметил, что этому его не учили ни в одной из двух жизней, он так умеет сам. Саню поблагодарил за весы. Ксюшу за бумаги. Смолину и Денисова за то, что задержались. Любу отдельно.

— За что это? — подозрительно спросила Люба.

— За сухой закон.

— Ото ж.

— Слушай, — сказал Артур, поворачиваясь ко мне. — Вэллор мне про помещение сказал.

— Он тебе, я смотрю, за полчаса всё успел рассказать.

— Успел, да. — Артур застегнул куртку. — У нас в гильдии есть площади. Ангар, два подсобных корпуса, на заднем дворе бывшая мастерская, там сейчас хлам. Отдельный вход, глухие стены, крыша с выходом. И охрана своя, круглосуточная, потому что зверей держим.