— Вы не держитесь, — сказал я. — Вы кое-как стоите. Это разные вещи, и вторая заканчивается внезапно. Оба домой и спать.

— А разбор? — спросил Саня.

— Разбор вечером, — сказал я. — Когда выспитесь. Всей командой, как я обещал, по двери в конце коридора и по зову, всё, что есть на стол. Смолину я позову к вечеру, у неё сегодня выходной, и до вечера она его догуляет.

Дальше разошлись быстро. Люба вернулась за стойку к телефону, с указанием набирать владельца каждый час и записывать каждую попытку. Денисов ушёл к бумагам, потому что бумаг к четвергу требовалось больше, чем времени. Приём в воскресенье короткий, до обеда, и вели мы его вдвоём.

Саня с Ксюшей вышли вместе. Он придержал ей дверь, и они пошли к арке через двор. Люба смотрела им вслед, пока они не свернули.

Воскресный приём, это конвейер из простых вещей. Первым пришёл щенок гончей на плановую прививку, весом меньше собственного ошейника. Хозяйка держала его на руках и рассказывала, как он ест, а щенок за это время дважды попытался съесть мой стетоскоп.

Ядро у него было чистое, первого уровня, без единой шероховатости, такие приёмы я люблю за то, что они занимают мало времени и хорошо заканчиваются.

Следом принесли кота с блохами. Хозяин двадцать минут объяснял мне, что кот домашний, на улицу не ходит, и блох у него быть не может ни при каких обстоятельствах. Блохи при этом сидели у кота за ушами в количестве, которое я мог бы посчитать вслух. Я выписал обработку, объяснил, что паразит приходит в дом на подошвах.

Третьей была собака. Уши оказались запущены до того состояния, когда болит уже при прикосновении, и по хозяину было видно, что жадность тут ни при чём, собаке семнадцать лет, и он всего боится, что связано с врачами.

Я расписал схему на две недели и показал, как закапывать, заставив повторить при мне. Любу я попросил поставить контрольный приём на следующее воскресенье.

Денисов вёл вторую смотровую. Пациентов он принимал по графику, заполняя по ходу карты. Но лицо у него было хмурое, на втором пациенте я это заметил.

Мы столкнулись в коридоре между пациентами, он с картой, я тоже.

— Кирилл, — сказал я. — В чём дело?

— Ни в чём, — сказал он.

Я остановился и стал ждать.

Денисов посмотрел на дверь смотровой и только после этого на меня.

— Михаил Алексеевич, — сказал он тихо. — Мне кажется, нас сдает Смолина.

Я держал в руке карту собаки, и первое мгновение после этой фразы до меня вообще ничего не доходило. Я перебрал всё, что знал про неё, и всё это шло против его слов.

— Почему ты так решил? — спросил я.

— Потому что другого объяснения у меня нет, — сказал он. — Пахомов владелец зверя с окраины. Он не знает, как устроен надзор, что бывают внеплановые выездные, не знает кому про это писать в надзоре, чтобы его жалобу там уже ждали. Кто-то ему объяснил.

— Причин может быть масса, — я переложил карту в другую руку. — Комарова могла выйти на него сама. Это её работа, у неё в производстве наша клиника, и найти владельца зверя, которого мы держим, ей проще, чем нам. Она подняла карту, увидела чип, позвонила владельцу и объяснила ему, как писать жалобу. Никакой Смолиной для этого не нужно.

— Я думал об этом, — Денисов кивнул, соглашаясь, и не сдвинулся ни на сантиметр. — Поэтому я не пришёл к вам вчера. Я проверил.

— Что ты проверил?

Он держал карту двумя руками, ровно перед собой.

— Я свёл ночи, — проговорил Денисов. — Все, что у нас есть, с самого начала. Я не буду их сейчас перечислять, они все у меня записаны и вам покажу. Я скажу вывод.

В холле Люба положила трубку.

— Каждый раз, когда приходил зверь, её здесь не было в пет-пункте, — сказал он. — А каждый раз, когда она дежурила, зверь не приходил.

То, что он сейчас сказал, не опровергалось ничем из того, что я только что перебрал. Вот это и было хуже всего.

Из прохода на нас смотрела Нюша. Она стояла неподвижно, уши у неё были развёрнуты вперёд, и по ушам было видно, что она все слышала.

— Следующий! — позвала Люба из холла.

Денисов не двинулся с места.

— Вчера у неё были планы, — сказал он. — Её не было. И был зов.

— Нет, — твёрдо сказал я.

Денисов открыл рот.

— Кирилл, нет.

— Вы даже не посмотрели, что я свёл, — сказал он.

— И не посмотрю.

Он стоял передо мной с картой в руках и не уходил, по лицу было видно, что он готовился к этому разговору всю ночь и получил не тот ответ, под который готовился.

— Даты у тебя, скорее всего, сходятся, — сказал я. — Я их не оспариваю. Разбирать не буду.

— Почему? — спросил он.

— Потому что Смолина к зову не причастна и никого она нам не сдаёт, — сказал я.

— Это не аргумент.

Это действительно был не аргумент. Я и не собирался спорить с человеком, который так подготовился, что принёс мне таблицу.

— Хорошо, — согласился я. — Тогда так. Твои ночи сходятся, это совпадение. Совпадений в трёх случаях из трёх не бывает только в книжках.

— Как раз в книжках бывает, — сказал он.

Из смотровой выглянула Люба, увидела нас и убрала голову обратно. Приём при этом никуда не делся. У меня на столе лежала карта кошки с хроническим циститом, у него в первой сидела семья с хомяком и с вопросом, почему хомяк спит днём. На стойке ждали ещё двое.

— Она сегодня на разбор не придёт, — сказал Денисов. — Вот увидите. У неё выходной, она вечером будет занята, и объяснять она ничего не станет.

— Придёт, — сказал я.

— Вы ей напомните? — спросил он.

— Я ей даже звонить не буду.

Он помолчал. Потом сказал то, ради чего, судя по всему, и затевал весь разговор:

— Её надо проверить. Куда она ездит после работы, с кем встречается. Это несложно.

Я посмотрел на него.

Он держал карту двумя руками, ровно перед собой, и смотрел мне в переносицу. Ему тридцать пять лет, он лечит лучше, чем половина госпитальных, он за три недели не ошибся в бумагах ни разу. И в пятницу он спросил у неё, какие у неё вечером планы, и получил взгляд, после которого нормальный человек второй раз не спрашивает.

Ревность собирает такие таблицы за одну ночь.

Вслух я этого не сказал.

— Смолиной я верю, — сказал я.

— Вот увидим, — сказал он.

— Вот и увидим. Карту дай.

Он отдал карту. Я расписался, вернул, и мы разошлись по смотровым. Из прохода на нас смотрела Нюша. Она проводила взглядом сначала его, следом меня, уши у неё стояли торчком до самой двери.

До конца приёма про Смолину мы больше ничего не сказали. Вечером перевернули табличку на двери, и клиника стала другим помещением.

Звуки меняются. Слышно холодильник в процедурной и капающий кран в лаборатории, которого днём никто не слышит.

Петрович пришел из лаборатории, вытирая руки ветошью, и сел так, чтобы видеть холл и коридор. Саня с Ксюшей пришли выспавшиеся, розовые и шумные, на стойке у них стояли две чашки, к чашкам они принесли печенье. Денисов занял стул у окна и на дверь принципиально не смотрел.

Феликс сидел на антресоли. Паскаль устроился на шкафу над стойкой, оттуда ему видно всех. Нюша заняла свой стул. Пуховик лёг на плед у входа.

Смолиной не было. Стул рядом с Ксюшей был пустой.

— Кворум есть? — осведомился Феликс с антресоли.

— Есть, — сказал я.

— Уточняю, — сказал Феликс. — Совет при кворуме считается состоявшимся. При отсутствии кворума мероприятие именуется беседой.

— Феликс, — сказал я.

— Заношу: совет.

Люба поставила перед собой журнал, открыла его на чистой странице и посмотрела на меня поверх очков.

— Михаил Алексеич, а шо за совет-то?

— Сейчас объясню.

— Та вы объясняйте, я ж не тороплюсь. Я просто сижу тут двенадцатый час и до сих пор не знаю, ради чего.

Я достал телефон и набрал Смолину. Гудки шли долго. Я дал им дойти до конца, отбил, набрал ещё раз, и на втором заходе телефон сказал мне то же самое.