— Спасибо, Люба, — сказал я.

— И вы тоже по домам не забудьте, — сказала она и ушла.

Часы над стойкой показывали двадцать минут десятого.

Уехать я обещал в девять, и обещал человеку, который завтра об этом спросит. Я посмотрел на часы, посчитал, сколько мне осталось до конца записи.

Пуховик лежал в дверях ординаторской поперёк прохода.

За его спиной, в коридоре, стояла Нюша и минут десять пыталась найти способ попасть внутрь, а барс каждый раз, не поднимая головы, чуть сдвигал лапу и закрывал ей проход.

— Я по делу! — сказала Нюша.

— Ты по любопытству, — сказал я.

— Одно другому не мешает, — сказала она.

Я отмотал запись назад.

Отмотал я её к четырём ноль три и поставил на паузу за секунду до отключения, потому что мне нужно было увидеть кадр целиком в свете.

Двор в свете. Три фонаря. Машины на местах. Пустая площадка.

Я пустил вперёд по одному кадру.

Свет ушёл на третьем кадре, и следующие кадры пошли уже в темноте, серо-зелёные, с общими очертаниями.

На четвёртом я остановил.

— Смотрите, — сказал я.

Ксюша наклонилась к экрану.

— На зверя? — спросила она.

— Смотрите не на зверя, — сказал я. — Смотрите на окно.

Оба замолчали.

На стоп-кадре двор был тёмный. Все три фонаря погасли. Окна в доме напротив были чёрные, потому что в четыре утра нормальные люди спят.

Одно окно светилось.

Второй этаж, третье слева от арки, ничем не примечательное окно с занавеской, и за ней ровный жёлтый свет, который горел до отключения, и после него.

— Оно и раньше горело, — сказала Ксюша.

— Оно горело все четверо суток, — сказал Денисов, отматывая. — Я сейчас проверю… да. Все четверо суток, круглосуточно, без единого перерыва. Я его не отмечал, потому что мало ли, человек свет не гасит.

— Оно единственное, — сказал я. — Двор погас, и в этом дворе не осталось ни одного источника света, кроме этого окна. Сорок секунд, пока зверь шёл через двор, оно было единственным освещённым местом.

Ксюша выпрямилась.

— Так, может, там просто не спят, — сказала она.

— Может, — сказал я. — Скорее всего.

Я смотрел на экран.

Двор, темнота, светящееся окно на втором этаже и барсук, который в эту секунду делал шаг от угла дома.

— Завтра мы узнаем, чья это квартира, — сказал я.

В клинику я приехал в половине девятого и впервые за неделю выспавшимся.

Разница ощущалась сразу. Вчерашние выводы, вечером казавшиеся натянутыми, с утра выглядели ровно тем, чем были, точки сбора нет, я её нарисовал сам, а зверей выгоняли из домов. За ночь бредом воспалённого сознания это не стало.

В холле шла обычная утренняя война.

— Та не могу я на десять, — говорила Любовь Степановна в трубку. — На десять у меня Ерохины с двумя!

Мимо пронеслась Ксюша с картами, а в коридоре уже сидел первый клиент с переноской на коленях, приехавший, минут за сорок до своего времени.

Денисов ждал меня в ординаторской.

Перед ним на столе лежал распечатанный запрос.

— Читайте, — сказал он.

Я прочитал.

Запрос был на нашем бланке, в три вопроса, которые стояли так, что ответить расплывчато было невозможно. Производилось ли отключение дворового освещения в интервале с четырёх ноль трёх до четырёх ноль пяти. Поступали ли в аварийную службу заявки по этому адресу. Выдавался ли в ту ночь ключ от электрощитовой, кому и на каком основании.

— Хорошо, — сказал я.

— Это ещё не всё, — продолжил Денисов и подвинул второй лист. — Обоснование.

Оно занимало страницу и объясняло, кто мы и почему спрашиваем, клиника, у которой на наблюдении животное с установленным изменением состояния, письменное обращение владельца, сторона, устанавливающая обстоятельства. Ни одного лишнего слова и ни одной попытки надавить.

— Заявление Романа? — спросил я.

— Прислал в семь двадцать, — ответил Денисов. — Он, по-моему, тоже не спал.

Люба распечатала заявление, подшила его к пакету и поставила исходящий номер, шлёпнув по журналу так, что вздрогнул стакан с ручками.

Я подписал.

В девять пятнадцать курьер забрал пакет, Денисов унёс копию с отметкой о приёме в ординаторскую.

Я на пять минут собрал планерку.

— В субботу Гадицкий, завтра репетиция с девяти утра, все по местам, — сказал я. — Сегодня работаем и собираем факты, ответ управляющей компании, звонок Тамары Ивановны, всё, что скажет сосед с Гражданки. И скажу одну вещь, пока мы не разбежались.

— Мне не нравится то, что у нас на руках, — сказал я. — Одна ночь и одна минута. Двор погас, и в это время вошёл во двор зверь. Это всё, на таком не строят.

— Но это же не совпадение, — сказала Ксюша.

— Скорее всего, нет, — сказал я. — Только «скорее всего» и «доказано» разные вещи, и я не хочу, чтобы мы про это забыли.

С антресоли раздалось шевеление.

— Прошу внести отправку запроса в журнал, — сказал Феликс.

— В какой журнал? — спросил я.

— В журнал исходящей документации, — сказал комендант. — До настоящего момента учреждение вело только входящую. Это упущение.

— У нас нет журнала исходящей документации.

— Значит, надо завести.

Денисов посмотрел на него, помолчал и достал из ящика чистую тетрадь.

Из коридора донёсся стук копытц.

— Михаил Алексеевич, — выходя, сказала Нюша. — Вопрос по компенсациям.

— Слушаю, — ответил я.

— Я вчера ночью не мешала спать. Совсем. Ни разу. Я лежала и молчала всю ночь.

— И? — спросил я.

— И я подумала, — сказала Нюша, — что если за ночной подъём положено яблоко, то за ночь без подъёма тоже что-нибудь должно быть. Логически.

— Логически, — согласился я, — за ночь без подъёма положен сон.

Нюша обдумала это.

— Я его получила, — признала она.

— Вот и хорошо, — ответил я.

— Но я считаю, что вопрос не закрыт.

Тамара Ивановна приехала в половине десятого, на полчаса раньше.

Она поставила на стол переноску сама, откинула крышку и отошла на шаг.

Тапок вышел сам, без уговоров и без того, чтобы я подставлял ладонь ко входу. Огляделся и сел на столе, повернувшись к хозяйке.

Неделю назад его вынимали из переноски руками.

— Он теперь сам, — сказала Тамара Ивановна и посмотрела на меня так, будто это она сделала что-то неприличное.

— Отлично, — сказал я. — Показывайте лапы.

Лапы были хорошие. Корки сошли на всех четырёх, под ними шла молодая розовая кожа, воспаления и трещин не было.

— Мазь отменяем совсем, — сказал я. — Оставляем носки на ночь ещё на неделю, чтобы он не расчёсывал во сне. Дальше ничего не надо, будет ходить как раньше.

Дальше я сделал то, ради чего и назначал этот приём.

— Отойдите вон туда, к двери, и позовите его, — сказал я. — Как дома зовёте.

Она отошла в угол смотровой.

— Тапочек, — сказала Тамара Ивановна.

Сурок повернул голову с задержкой, его уши пошли вперёд.

Тамара Ивановна прижала ладонь ко рту.

— Он же с той ночи ни разу не оборачивался.

— Ксюша, отдельной строкой, — сказал я. — Реакция на голос владельца восстановлена, шестые сутки.

— Это хорошо? — спросила Тамара Ивановна.

— Это лучшее, что было за неделю, — сказал я. — То, что он ест, это про тело. То, что он лёг при вас, это про доверие. А голос он должен узнать, услышать звук, вытащить из головы, что этот звук значит, и повернуться. У него там была пустота, и через неё голос не доходил. Сейчас доходит.

Она вытерла глаза.

— А остальное вернётся? — спросила она.

— Не обещаю, — сказал я. — Но реакция на голос сейчас важнее аппетита.

Дальше в кабинете произошла та часть визита, к которой я не был готов. Тамара Ивановна достала из сумки пакет.

— Я вам тут навязала, — сказала она.

— Мне? — спросил я.

— Ну не совсем вам. — Зверям вашим. Я же пять вечеров сидела в ванной, а руки надо чем-то занимать. Я сначала Тапочку связала, а потом думаю, чего я сижу.