Люба повесила на дверь табличку и щёлкнула замком.

— Двадцать два приёма, — сообщила она, проходя мимо меня со списком. — И хорёк. Такой субботы у нас, Михал Алексеич, ещё не было. Касса сто девять с копейками, из них восемьдесят ваш хорёк, остальное как обычно.

В ординаторской поставили чайник, Люба достала то, что осталось от обеда. Нюша забралась на свой стул, дождалась, пока перед ней поставят тарелку, и стала есть с таким видом, что всем за столом стало неловко. Про миску на полу она не сказала ни слова, и это было хуже любых слов. Пуховик лёг под стол и вытянул лапы через весь проход, Саня немедленно об них споткнулся, поймал чашку на лету и сел.

Денисов открыл папку и положил на стол копию жалобы, ту самую, которую оставил нам юрист. Развернул он её отметкой вверх, ровно посередине стола, чтобы было видно всем.

— Смотрите сюда. Вот штамп надзора о приёме. Это копия с оригинала, снятая уже после регистрации.

— И что? — не понял Саня.

— А то, что у представителя владельца такой копии быть не может. Владелец подаёт жалобу и получает на руки свой экземпляр с отметкой о приёме. А это копия с того, что легло в дело. Она могла выйти только изнутри.

Он мог не объяснять. Я прочитал эту отметку ещё в холле, когда юрист выкладывал бумаги на стойку, и тогда же сложил её с датой на сером уведомлении. Проверку Комарова подписала во вторник.

Жалоба, ради которой проверка назначена, легла в надзор в среду. Человек подписывает распоряжение о выезде за сутки до появления основания для этого выезда. Такое бывает по двум причинам. Либо он ошибся с датой, либо знал наперёд.

Комарова не ошибается с датой. За три её визита Денисов не нашёл у неё ни одной описки, и я подозреваю, что он искал специально.

Значит, знала. А если знала за сутки, то подсказала, как писать жалобу. В бумаге Пахомова стоят номера пунктов регламента и оборот «удержание без законных оснований», а Пахомов в час дня по телефону не выговаривал слово «карантин».

— Это Комарова, — сказал Денисов.

— Знаю, — сказал я.

Зашел Петрович. Сел на свободный стул, налил себе чаю и почитал отметку, пожевав губами.

— Ну, — сказал он. — Я ж говорил, безобидный он, очкарик-то.

— Очкарик тут ни при чём, — ответил я. — Это другое.

— Вижу, что другое.

Саня отставил чашку.

— Мих, а давай ей подлянку сделаем. Я знаю, где она паркуется. Там у них служебная стоянка, но она во двор ставит, потому что ближе. Я туда пару раз ходил, у меня тётка в том доме.

— Та сядь, — отрезала Люба.

Саня сел.

— С проверяющими надо держать ухо востро, — предупредила Смолина. — Я с ними столько сталкивалась. Они прощают ошибку и не прощают, когда их обошли на бумаге. Если она приедет и увидит, что мы её ждали и подготовились, будет хуже, чем если бы мы растерялись.

— Тем более с Комаровой, — вставила Ксюша.

Я взял вилку и положил её поперёк стола, и дальше, пока за столом разбирали, я молча считал.

Отдать Мшистого до среды можно хоть завтра. Пахомов заберёт зверя, юрист отвезёт доверителю акт выдачи, и жалоба формально потеряет предмет. Вот только акт этот подписываю я, и дата в нём встанет внутри тех четырнадцати суток, которые я сам вписал в карту при поступлении.

Инспектор прочитает две даты и получит готовый вывод, держали без оснований, отдали по первому требованию, значит, понимали, что держат незаконно. Признание, оформленное моей рукой и заверенное моей подписью.

Держать до среды, значит принять её в четверг с полным набором. Жалоба владельца, принятая в работу. Карантин, кончившийся накануне. Две фотографии, на которых бык четвёртого уровня стоит в помещении с лицензией до второго.

Каждый пункт по отдельности я разберу за десять минут. Карантин прописан в регламенте, бык оформлен договором передержки, жалобу подал человек, бросивший зверя на пустыре. Но акт составляется не по пунктам. Он составляется по картине, а она складывается из трёх строк подряд, и читать её будет уже не сама Комарова. Читать будет тот, кому она этот акт передаст.

За последние полгода я выбирался из вещей похуже. Из разборок с бандитами, статьи в газете и ночной драки на арене. Каждый раз выбирался потому, что находил третий ход, тот, которого от меня не ждали. Здесь третьего хода не было. Я искал его с четырёх часов дня и не нашёл.

Я убрал вилку.

— Оба хода проигрывают, — сказал я и коротко объяснил почему.

— А отдать в среду вечером? — предложила Смолина. — Карантин кончился, формально всё чисто, а до её приезда останутся часы.

— Останется её подпись под жалобой, принятой в работу, — сказал Денисов. — Жалоба не пропадает оттого, что предмет спора уехал домой. Проверка всё равно состоится, и в акте появится строка про четырнадцать суток удержания.

Нюша подняла голову от миски.

— Он не боялся. Который в костюме. Он у меня в двух шагах стоял, пульс у него всё время был ровный, даже когда встал барс. Он сюда не разговаривать приходил, ему всё равно было, что вы ему скажете. И он не удивился, когда увидел быка. Вот это я точно помню. Он на него посмотрел так, будто знал, что тот тут стоит.

Это была вторая плохая новость за вечер, и никто, кроме меня, ее не расслышал. Юрист вошёл в холл, где посреди помещения лежала тонна двести спящего тяжеловоза, и не сбился с шага. Так ведут себя люди, которых заранее предупредили, что они увидят и что им надо снять.

— А если её задобрить? — спросила Ксюша. — Ну, показать ей всё. Новое крыло, оборудование, журналы. У нас же правда всё хорошо.

— Она была тут трижды, — сказал Денисов. — Всё видела и всё читала. В прошлый раз полтора часа сверяла расход препаратов по накладным и не нашла расхождений ни на грамм.

— И ушла злая, — вставила Люба.

— Да — подтвердил он.

Петрович хмыкнул в чашку.

— Такие, когда трижды не находят, на четвёртый раз приносят с собой.

За столом перестали жевать, и я понял, что дальше тянуть некуда. Ситуация была патовая.

Феликс сидел на шкафу нахохлившись.

В квартире, за которую он отвечал, находился зверь, о котором его никто не предупредил. Сидел этот зверь в комнате открыто, ни от кого не прятался и вёл себя так, будто жил тут всегда. Комендант еще ночью по старой привычке составил опись всего, что было в квартире, включая содержимое верхней полки в прихожей и количество вилок в ящике, и опись только что перестала быть полной.

Паскаль пошёл смотреть.

Ростом он был со взрослую кошку, Шторм оказался ему как раз по глаза. Хамелеон медленно обошёл его по кругу, останавливаясь через каждые полшага, и осмотрел последовательно. Уши, пятна на боку, лапы и снова уши, на которых с сухим щелчком проскакивала искра.

Осматривал он не из любопытства. Много лет нелегальной жизни приучили его выяснять про каждое новое существо первым делом одно, способно ли оно его выдать и способно ли причинить вред. Уши с искрами отвечали на второй вопрос утвердительно.

— Отойди от него, — зашипел Феликс.

— Смотри, какой он милый.

— Он бьёт током, — сказал Феликс. — У него это на морде написано.

— На морде у него написано, что он сутки ни с кем не разговаривал, — сказал Паскаль.

Хамелеон обошёл ещё раз.

— Как мы его не заметили?

— Кошка есть кошка, — сказал он. — Что большая, что маленькая. Вчера в дом привезли двоих чужих, шумных, с переносками. Он спрятался за диван и просидел там столько, сколько ему потребовалось. Все кошки так делают, и в этом нет ничего удивительного.

— Меня не предупредили, — сказал Феликс. — Что он тут будет.

— Тебя и про меня в своё время не предупредили. К тому же ты должен был помнить, что Михаил и Олеся забрали его себе.

Комендант переступил по шкафу.

— Он подлежит внесению в список личного состава, — объявил он. — С указанием вида, веса и режима питания. Кто его кормит?

— Олеся, — сказал Паскаль.