— Валерий Петрович! — она всплеснула руками, и серая брошюра слетела со стойки на пол. — Да как же… Вы не имеете… У меня выслуга, я буду обжаловать, я в управление напишу, я…

— Папку оставьте на стойке, — сказал он.

— Валерий Петрович, я же по новой редакции, там чёрным по белому…

— Пошла вон, — сказал Серебряников.

Сказал он это так же негромко, как всё остальное. Комарова прижала сумку к животу, на место папки, и пошла к двери. Плакать она начала на полдороге, в голос, размазывая тушь кулаком. Саня, звавший её Комарихой с самого первого её визита, отвернулся к стене. Дверь за ней закрылась.

Жалости я в себе поискал и не нашёл. Врага, продержавшегося так долго, убрали за сорок минут, и сделал это посторонний человек в шляпе.

— Теперь ты, — Серебряников повернулся к Пахомову, и на «ты» он перешёл без всякого усилия. — Зверя тебе не отдадут. Иди в любые суды, в какие хочешь. Мшистый остаётся здесь, в клинике. В течение трёх дней его заберут в изолятор надзора, и там он будет до суда. Я сам подам на тебя в прокуратуру, за жестокое обращение. Все документы у меня есть. Свободен.

Пахомов хватал воздух ртом. Лицо у него из багрового сделалось сизым, и я по привычке прикинул ему давление, выходило под двести. Он поискал глазами юриста, потом Комарову и никого не нашёл. Выходя, он задел плечом косяк.

Фразу про документы я отметил и отложил. Акт он впервые увидел десять минут назад и держал в руках единственный экземпляр. Какие ещё документы у него есть и откуда, спрашивать было не время.

В холле было тихо. Шесть человек и один барс смотрели на невысокого мужчину с бородкой. Серебряников надел очки и оглядел нас по очереди. Улыбка у него оказалась неожиданно домашняя.

— А чай тут наливают? — спросил он.

Люба с Ксюшей сорвались с места одновременно и столкнулись в дверях ординаторской. Минут пять оттуда доносился звон чашек и Любин голос, требовавший хорошую скатерть, хотя скатерти у нас никогда не было. Потом всё стихло, и жизнь клиники пошла своим чередом, потому что на крыльце уже топталась первая запись с переноской. Смолина и Денисов разошлись по смотровым. Ксюша с Любой встали за стойку. Саня ушёл в стационар, и я догадывался, кого он там первым делом выпустит из укрытия. Доклад в двух пунктах, надо полагать, ждал меня сразу после чая.

Мы с Серебряниковым остались в ординаторской вдвоём. На столе стоял чайник с двумя парадными чашками и жестяная коробка из-под датского печенья. В коробке лежали Любины кексы, принесённые утром из дома, с изюмом и лимонной цедрой.

— Лихо вы их, — сказал я, разливая чай. — Я к этому утру неделю готовился, мы холодильник по упаковке перебирали. А вы вошли, сняли шляпу, и через сорок минут в холле никого.

— Да что уж там, — он взял кекс. — Дело нехитрое, когда бумаги на твоей стороне, а у вас они на редкость…

Он откусил, замолчал на полуслове и стал медленно жевать. Потом посмотрел на кекс.

— Это же шедевр, — сказал он. — Язык проглотить можно. Это кто пёк?

— Любовь Степановна пекла, администратор наш, вы её журнал читали, — сказал я. — Она их из дома носит, в этой самой коробке, и каждый раз говорит, что не получились.

— Передайте Любови Степановне, что к её журналу у надзора претензий нет, а к кексам есть, — он взял второй. — Их мало.

Под столом завозились. Нюша пришла на запах и села у его ботинка, глядя маленькими умными глазами. Серебряников отломил ей половину кекса. Нюша съела и осталась сидеть. Благодарность, которую она при этом держала за зубами, была написана у неё на морде, и я порадовался, что человек из надзора не умеет читать по свиньям.

— Вы не спрашиваете, как я здесь оказался, — заметил Серебряников.

— Спрашиваю, ещё как спрашиваю, просто не знал, с какого конца подойти, — признался я. — Я вас час назад впервые увидел, а вы меня с порога по имени-отчеству. Это Гольдман, да? Он мне тогда сказал одно слово, шоу, и больше ничего не объяснил. Я до девяти сорока думал, что он про меня забыл.

— Гольдман, — он кивнул. — Позвонил на днях и попросил в четверг утром заглянуть к одному ветеринару на окраине. Он редко просит, а я ему редко отказываю. Но я вам скажу честно, Михаил Алексеевич, чтобы вы не считали себя в долгу сверх меры. Комарова меня давно достала. Жалобы на неё лежат у меня в столе не первый год, и по каждой она чиста, потому что в бумаге она сильна. Я искал повод её уволить. Сегодня она сама принесла мне три, с подписью и понятыми. Так что вы мне вовремя попались.

— Рад был попасться, Валерий Петрович, — сказал я. — По мне, хоть поводом, хоть наживкой, лишь бы лицензия осталась на стене. Я от этой женщины с первого месяца работы вздрагиваю.

Он взял третий кекс и осмотрел его со всех сторон.

— А Пахомов пойдёт по статье, — продолжал он. — При условии, что ваши документы по Мшистому в порядке. Прокуратура любит, когда в порядке.

— В порядке, за это я спокоен, — сказал я. — Акт составлен в ночь поступления, с подписями и печатью. — Рубец описан и внесён в схему. Карантин оформлен по регламенту, каждый день наблюдения записан. Сделано по всем правилам.

— Я рад, — он кивнул. — Значит, дело пойдёт в нужном ключе.

Он допил чай и помолчал, поворачивая чашку на блюдце. Я ждал, потому что главного он ещё не сказал, это было видно.

— Знаете, таких, как вы, ведь совсем нет, — произнёс он. — У вас уникальный пет-пункт. Я давно за вами слежу. Даже заходил пару раз.

— Заходили? Что-то я не припомню, а у меня на лица память хорошая, профессиональная, — удивился я. — Бородку я бы точно запомнил.

— Вы и не должны. Я заходил инкогнито, без шляпы и с котом сестры, — бородка у него опять дрогнула. — Вы смотрели на кота. Сидел в очереди и слушал, как у вас разговаривают с хозяевами. Остался в полном восторге и кота, признаться, показать забыл.

Из внутреннего кармана он достал конверт, с синим штампом надзора в углу. Серебряников положил его на стол между чашками и подвинул ко мне двумя пальцами.

Я посмотрел на конверт, потом на него.

— Это то, о чём я думаю?

Серебряников кивнул.

Конверт оказался не заклеен. Внутри лежал один лист плотной бумаги с гербом надзора в шапке и синей печатью внизу. Я прочитал его от шапки до подписи, вернулся к началу и пошёл по второму разу, уже медленно, по абзацам, потому что в таких бумагах главное любят прятать в придаточное.

Придаточных не нашлось. «Заключение о соответствии заведения статусу ветеринарной клиники» занимало полстраницы. По итогам выездной проверки заведение по адресу Садовый проезд, дом двенадцать, признавалось соответствующим всем требованиям, и подписал это Серебряников В. П. Число стояло сегодняшнее. Печатали бумагу явно не у меня в холле, из чего следовало, что решение он принял раньше, чем снял шляпу на моём пороге. После кота сестры я этому уже не удивился.

— Оно, — я поднял на него глаза. — Валерий Петрович, я эту бумагу с августа жду. Мы документы подали ещё летом, с тех пор мне каждый месяц объясняли, что она на рассмотрении. Я уже думал, что «на рассмотрении» у вас называется отдельная полка, с которой ничего не снимают.

— Такая полка есть, — согласился он. — Ваша папка на ней не лежала, можете мне поверить. Она лежала у меня на столе.

Я положил лист на стол, подальше от чайника, и стал считать. Рекомендация Смолиной лежала в папке у Денисова. Рядом с ней лежала вторая, от Дронова, за неё я расплатился гидрой на закрытом этаже его госпиталя. Теперь к ним прибавилось заключение надзора. Для статуса клиники не хватало одного, это одно нельзя было выпросить, получить по звонку Гольдмана. Главный врач клиники обязан иметь категорию, а категорию дают на экзамене. Экзамен мне назначили на четырнадцатое октября. Принимать его будет комиссия из трёх человек, Дронов обещал, что два часа будет спрашивать меня сам, устроив жёсткую проверку перед экзаменом.

Серебряников наблюдал за моим лицом и, видимо, прочитал на нём всю эту арифметику.