Гольдман помолчал, и по нему было видно, что собеседником он доволен.

— Есть, — согласился он. — И сейчас она за четвёртым столом. Мужчина в белом фартуке.

Я посмотрел на четвёртый стол. Мужчина стоял ко мне спиной, в белом фартуке поверх рубашки без пиджака. Рядом с ним стояли трое.

Спина была мне знакома.

— Ричард Сенклер, — сказал я.

Гольдман повернул ко мне голову.

— Вы его знаете? — спросил он.

— Более чем, — ответил я.

Я взял у него миллион, на аренду убитого помещения и на первую партию расходников, и ещё хватило на три вольера с барахолки. Ставку он назвал спокойно, я тогда пересчитал в уме дважды и понял, что у нормального человека от такой цифры начинается аритмия, сто двадцать тысяч в месяц.

Сто двадцать тысяч я отдаю каждый месяц, и года ещё не прошло. Про то, что бывает с человеком, который задержит платёж, мне объяснили в первый же день, обстоятельно и с перечислением внутренних органов, причём в прямом смысле.

Я взвесил, стоит ли это говорить. Гольдман узнает сам, ему хватит одного звонка, и тогда выйдет, что я скрывал. А сказанное сейчас становится моим ходом.

— Я у него занимал, — сказал я. — На открытие клиники. Плачу до сих пор.

Гольдман нахмурился, но ненадолго, и улыбка, пришедшая следом, мне не понравилась.

— Так даже лучше, — он развернулся ко мне.

— Чему тут радоваться? — спросил я.

— Тому, что теперь всё проще, — ответил он. — Михаил Алексеевич, я вас позвал не в шахматы играть. Мне нужно, чтобы этот человек сегодня проиграл. Вам, судя по всему, тоже будет небесполезно, если он на вас посмотрит под другим углом.

— Я не люблю быть пешкой в чужой игре, — сказал я.

— Вы не пешка. Вы ферзь, — ответил Гольдман.

— Зачем он вам? — стиснув зубы, спросил я.

Я нахмурился и внимательно на него смотрел. Гольдман прочитал весь спектр эмоций по моему взгляду. И решил пояснить свою позицию.

— Слушайте, Михаил. Я вам сегодня привёз быка, — сказал он. — Зачем он вам, я не спрашивал — меня не интересует кого вы там прячете за фоном его ядра. Пока не интересует. Денег с вас тоже не взял, снял его с работы на целый день. Нужен вам грифон, я даю грифона, нужны люди, они приезжают. Я всегда прихожу на помощь, Михаил Алексеевич, у меня это устроено просто.

Крыть было нечем, потому что всё это правда, включая быка, который сегодня восемь часов работал у меня в холле глушилкой и уехал домой на своих ногах. Я не видел в этом расчёте одного, как посмотрит на своего должника человек, которого этот должник обыграл при всём свете города.

Ладно, Покровский. Значит, разговор откладывается до конца вечера.

— Хорошо, — сказал я.

Судьи подошли к нашему столу. Первый, подцепив ложкой перец вместе с брынзой и хлебом, отправил его в рот и долго жевал, глядя в потолок. Второй попробовал следом и тоже ушёл взглядом куда-то поверх голов. Третий, доев последним, положил прибор на край тарелки и вытер губы салфеткой.

Потом все трое молча посмотрели друг на друга.

— Семь сезонов подряд он выигрывает, — проговорил Гольдман. — Семь. Его надо обыграть.

Его желание понятно и объяснимо. Но оно далеко не цель нашего пересечения с Сенклером.

Саня открыл дверь.

На пороге, вжавшись в угол между косяком и стеной, вытянулся длинный чёрный зверь с белым пятном под горлом. Он лежал на боку и передней лапой всё ещё скрёб по порогу, хотя двери перед ним уже не было.

— Ласка, — выдохнул Саня. — Смоляная.

Он присел, взял её обеими руками, как учили, под грудь и под таз. Зверь не сопротивлялся и вообще никак не отозвался, только не переставал двигать лапой, пока Саня не прижал ласку к себе.

— Заноси, заноси, — заторопилась Ксюша, распахивая шире дверь.

Ласку положили на стол в первой смотровой, под лампу. Ксюша включила верхний свет и наклонилась. Зверь смотрел в стену, глаза у него ни на чём не останавливались, даже на лампе и на руках. Такой взгляд Саня уже видел один раз, в ту ночь, когда с пустыря привезли Мшистого, от этого у него по спине прошёл холодок.

— Лапы смотри, — сказала Ксюша.

Когти были сточены наискось, до мякоти, на трёх пальцах мякоть кровила. Подушечки сбились в кашу, между ними набился асфальтовый сор.

Саня отступил на шаг, посмотрел на зверя целиком, а потом по частям. Грязная шерсть свалялась на боку, там, где зверь тёрся обо что-то, залысин при этом не было. Рёбра были видны, живот втянут не был.

У Мшистого тогда всё выглядело хуже, шерсть шла клоками, кости выступали от холки до крестца. Несли его на руках, потому что стоять он уже не мог. Значит, эта ходила не неделями. Дня четыре, может, пять.

Совпадали две вещи, взгляд и лапы.

Дальше Ксюша работала сама, а Саня только подавал и держал. Она налила в лоток тёплой воды и, промыв лапы, стала выбирать пинцетом сор, по одному кусочку. Антисептик взяла без спирта, сверху положила сухую салфетку. Кормить было нельзя, воду она поставила рядом, к морде подносить не стала.

— Звони Екатерине Андреевне, — велел Саня.

— А Михаилу Алексеевичу? — спросила Ксюша.

— Он у Гольдмана. Звони Смолиной, — сказал он.

Ксюша набрала номер, и Смолина ответила на четвёртом гудке.

— Слушаю.

Ксюша заговорила быстро, глотая половину окончаний, и Саня подумал, что ни один нормальный человек этого не разберёт. Но Смолина разобрала.

— Стоп, — сказала она. — Температура?

Ксюша поставила градусник и через минуту назвала цифру.

— Дыхание?

— Частое. Очень.

— Ксения, слушайте и записывайте. Чип сканером, если есть, владельца на бумагу, номер в журнал. Зверя в бокс стационара, под лампу, лампу на дальний край, чтобы он мог от неё отойти. Лапы не бинтовать. Через час предложить еду, маленькую порцию, с ладони не давать, ставить и отходить. Если через два часа не пьёт, звоните мне ещё раз. Покровскому не звонить. Доложите утром.

— Чип, бокс, лампа на дальний край, лапы не бинтовать, — повторила Ксюша по пунктам. — Через час еда маленькой порцией, не с руки. Если через два часа не пьёт, звоню вам. Утром доклад.

— Верно, — сказала Смолина. — Умница. Я не могу вырваться, но если что — звони.

И положила трубку.

Сканер нашёл чип с первого прохода. На экране появился номер, по базе нашёлся владелец с адресом в другом районе, за двумя мостами. Саня сел к журналу и вывел под датой первую запись за ночь.

Стук в дверь. Зверь у порога, смоляная ласка, самка. Состояние. Номер чипа. Владелец по базе. Писал он медленно, крупными буквами, и один раз переспросил, как правильно пишется «истощение».

Ласку перенесли в бокс. Пуховик, дойдя с ними до двери бокса, сел там и остался.

— Мне можно посмотреть? — прошептала Нюша из прохода.

— Можно, — Ксюша посторонилась. — Только тихо.

Свинка подошла и встала на задние ноги, упёршись передними в стекло. Она молча смотрела внутрь.

— Ксюх, — окликнул Саня. — А ведь её нельзя тут держать.

— Почему это? — Ксюша обернулась.

— В четверг эта приедет. А у нас в боксе второй чужой зверь с чипом, которого нам никто не привозил. Как мы объясним, откуда он взялся? Сам пришёл и постучал?

Ксюша открыла рот и закрыла. Она не знала что ответить

— Утром найдём хозяина, — решил Саня за неё. — Адрес есть. До утра пусть лежит.

Вернувшись к стойке, он дописал в журнал время окончания записи и посмотрел в бокс.

Ласка лежала на дальнем краю подстилки. Морда у неё была повёрнута к глухой стене, за которой находилась кладовка, она смотрела туда не мигая.

— Слушай, — не выдержал Саня. — Она же шла к нам. Как и все остальные. По зову.

— Ну, — отозвалась Ксюша.

— Она единственная, кто дошёл, — сказал он.

Судьи ушли к первому столу совещаться, и несколько минут весь зал делал вид, что ему всё равно. Потом микрофон щёлкнул, и ведущий начал зачитывать столы, прошедшие дальше. Наш номер он назвал третьим.