— Я слышал, — загорелись глаза у Гольдмана.

— Ты не слышал, ты слушал. У нас четвёртый год Давид у плиты, а я у него на подхвате, и мы четвёртый год вылетаем на втором этапе, — она снова взяла Олесю за руку. — Деточка, командуйте нами. Я вас умоляю. Я всё сделаю, что скажете. Так хочу победить

Олеся оглянулась на меня, перевела взгляд на Валерию, смущение с неё сошло, если не всё, то большая часть.

В этот момент Гольдман смотрел на меня торжествующе. И что-то мне подсказывало, что он не просто так позвал меня с Олесей.

В дальнем конце зала щёлкнул микрофон, и по помещению пошёл голос, поставленный лет сорок назад и с тех пор не потерявший ни децибела.

— Уважаемые гости! Команды приглашаются к столам. Прошу вас, господа, прошу, время пошло не у меня, время пошло у вас.

Я повернулся к Гольдману, чтобы сказать хоть слово о деле.

Он уже шёл к шестому столу и на ходу махнул мне рукой. Когда я подошёл, он положил передо мной доску и рядом с ней нож.

— Держите, — сказал Давид Маркович. — Вы хирург, вам будет привычно.

Ладно, вопросы подождут.

В холле горела одна лампа над стойкой, остальные Саня выключил, потому что так было велено и потому что при полном свете в стекле не видно двора.

Журнал дежурства лежал перед ним открытый на чистой странице. Сверху он вывел число, дважды его подчеркнув, и с тех пор ничего не добавил. Записывать было нечего, а выдумывать он не стал. Нюша спала в проходе, на том же месте, где простояла с полудня. Пуховик лежал на пледе у входа и в сторону Сани не смотрел, хотя уши держал развёрнутыми к двери.

В замке повернулся ключ.

Саня встал и уже на ногах сообразил, что у того, кто пришёл с улицы в такой час, ключа быть не может. Дверь открылась, и вошла Ксюша с пакетом.

— Это я, — сказала она.

— Вижу, что ты. Ты чего?

— Чай принесла. И бутерброды, — она поставила пакет на стойку и стала раскладывать, не глядя на него. — Хочу составить тебе компанию.

Саня открыл рот, чтобы сказать что-нибудь про то, что дежурство не праздник и что вообще-то он тут по графику.

— Ну садись, — буркнул он.

Они сели за стойку, Ксюша разлила чай из термоса по двум чашкам. Свою она обхватила ладонями и посмотрела на тёмное окно.

В проходе завозилось, и Нюша поднялась. Она постояла, соображая, куда идти, и пошла к стойке, цокая по плитке.

— Мне не спится, — объявила она.

— Тебе спится, — возразил Саня. — Ты храпела.

— Свиньи не храпят. Свиньи дышат.

Она села напротив них и выставила передние ноги.

— Я хочу заметить, — продолжила Нюша, — что вечером мне поставили тарелку на стол. Это было правильно. А днём миску поставили на пол. Я не жалуюсь, я фиксирую.

— Зафиксировала? — спросила Ксюша.

— Да.

— Тогда иди спать.

Свинка фыркнула и осталась, но уснула у ножки стойки, привалившись боком, и во сне у неё дёргалось ухо.

Ксюша взяла бутерброд и стала есть, отламывая по кусочку. Пуховик за всё это время ни разу не поднялся, но глаза держал открытыми. С того момента, когда погасили верхний свет, он лежал мордой к двери и слушал двор, хвост у него коротко подрагивал, через раз.

— Я всё думаю про Феликса, — сказала Ксюша. — Они там одни.

— Не одни, там ещё этот, с ушами.

— Вот именно, что с ушами. Феликса он не знает совсем, Паскаль тоже. Они для него чужие. Кто знает, что может произойти.

— Феликс кого хочешь построит, — хмыкнул Саня. — Он и меня построил, а я в несколько раз его больше. А Паскаль найдёт лампу и уснёт под ней до утра. Он всегда так делает.

— Я не про это.

Она поставила чашку.

— Он на руки только мне даётся, — сказала Ксюша. — Больше никому. Даже Михаилу Алексеевичу не даётся, он ему на плечо садится, а на руки нет. А там его взять на руки некому.

Саня помолчал и положил ей руку на плечо. Днём, при юристе, он сделал то же самое, и тогда она только дёрнулась. Сейчас она руку не сняла.

В стеклянную дверь стукнуло.

Негромкий, глухой стук шёл снизу, от порога. Ксюша вздрогнула и вцепилась Сане в рукав обеими руками.

— Сейчас посмотрю, — голос у него вышел ниже обычного. Он встал и, отцепив её пальцы от рукава, пошёл к двери.

За стеклом на уровне глаз никого не было. Двор стоял пустой, только у арки светил фонарь, и плитка перед крыльцом была сухая.

Нюша подняла голову и повела пятачком, а Пуховик сошёл с пледа. Он обошёл Саню слева и встал у двери первым, и хвост у него ходил медленно из стороны в сторону.

Стук повторился.

Саня положил руку на замок.

Первым этапом шла закуска. Продукты выдали общим набором на все восемь столов, в одинаковых ящиках. Разбирали их так, будто внутри лежали фишки на кону. Времени дали немного, сколько именно, я не слушал, потому что в тот момент выяснилось, что командует у нас Олеся.

Она заглянула в ящик и стала раздавать.

— Перец в духовку, целиком, кожу снимем потом. Давид Маркович, это вы. Валерия Иосифовна, хлеб на сковороду, тонко, и чеснок по горячему, не по холодному. Миш, брынза. Кубиками, ровно, не крошить.

Её все послушались, включая Гольдмана. Я взял нож.

Брынза режется легко, если её держать в холоде и вести лезвие без нажима, а нажимать начинают те, кто торопится. Я не торопился. Кубики выходили одинаковые, ряд к ряду, и укладывались в миску ровным слоем, это меня злило отдельно.

Сюда я ехал за разговором, ради которого мы с Олесей бросили разгромленную квартиру, и этот разговор до сих пор не начался. Гольдман стоял в трёх шагах от меня у духовки и переворачивал перцы щипцами, а на языке у меня лежало всё, что я собирался ему сказать.

Давид Маркович тем временем обжёг палец и, сунув его в рот, получил от жены полотенцем по руке.

Салат собрали за секунду до команды. Перец очистили от кожи тёплым и выложили сверху с брынзой, а чеснок ушёл в масло. Хлеб встал по краю тарелки, Олеся провела над ней рукой и, поправив один ломоть, отступила.

— Стоп! — скомандовал ведущий. — Господа, руки убрали. Ножи на доски.

По залу прошёл общий выдох, а у соседнего стола кто-то сел прямо на пол. Судьи медленно пошли от первого стола, игры на публику я в этом не увидел, они ели по-настоящему, по половине ложки, и, отложив приборы, говорили между собой. До нас им оставалось три стола.

Олеся и Валерия стояли у края и не дышали. Мы с Гольдманом оказались на другом конце, спиной к залу, и у нас была минута.

— Давид Маркович, — сказал я. — Вы позвали меня не для того, чтобы я резал брынзу ровными кубиками.

— А что, не понравилось? — спросил он.

— Понравилось, — честно ответил я. — Кубики получились отличные. Я хотел бы знать, для чего меня используют.

— Знал что вы догадаетесь, — он усмехнулся уголком рта. — Я вас не использую. Всего лишь дружеское одолжение. Как у вас ко мне с быком.

Я посмотрел на него и мы поняли друг друга без слов. В эту игру можно играть бесконечно. Но когда два человека полезны друг другу, приходится в нее играть. Сейчас мяч был на стороне Гольдмана, а я чувствовал себя ему должным.

Судьи перешли к следующему столу.

— Посмотрите на зал, — обронил Гольдман. — Только не поворачивайтесь всем телом. Через плечо.

Я посмотрел.

— Третий стол, женщина в зелёном. Ей принадлежит половина скакового направления в городе. Пятый, двое мужчин, это Гильдия, бронза и серебро. У окна стоит человек, который держит две площадки и часть третьей. Остальные, это коллекционеры и владельцы. Двое из них возят зверей через границу, а в бумагах пишут «цветы». Здесь весь свет этого города, Михаил Алексеевич. В одном зале, в фартуках.

— И вы решили, что мне полезны такие знакомства? — спросил я.

— Именно так, — подтвердил он.

Ложь это была или нет, значения не имело. Они мне действительно полезны.

— Всё прекрасно, — сказал я. — Только в бескорыстное знакомство я не поверю. У вас всегда есть цель.