— А ты, значит, только наблюдал, — повернулся я к хамелеону.

Паскаль подумал.

— Я хотел поиграть, — признался он.

— Поиграл? — спросил я.

— Поиграл. Но он играет быстрее.

Олеся так и стояла посреди прихожей и смотрела на карниз, который висел на одном крюке из двух и держался за стену куском обоев. Штукатурка с того места, где он был раньше, лежала белой горкой на полу.

— Миш, — сказала она. — Что мы с ними теперь будем делать?

Думать тут было нечего. До Гольдмана сорок минут. Отвезти этих двоих в клинику, это займет достаточно времени, чтобы опоздать, и приедем мы к тому времени, когда со столов уже уносят посуду. Но с Олесей, как и с любой девушкой, нужно было заходить аккуратно, издалека.

— Можно отвезти их в клинику, — сказал я. — Но тогда мы никуда не успеваем.

— Это не вариант, — отрезала Олеся.

— Знаю. Поэтому предлагаю оставить здесь.

Она снова повернулась к карнизу, и к сегодняшнему платью, судя по её лицу, добавились совок и веник.

— Иди в ванную, — сказал я. — У нас двадцать минут. Я тут разберусь.

Она не стала спорить. Дверь закрылась, зашумела вода, и я остался с двумя виноватыми и одним довольным.

Я сел на корточки. Вчера, когда я завозил этих двоих сюда и объяснял им правила квартиры, я сидел точно так же, и им обоим это не понравилось уже тогда.

— Взрослые звери, — сказал я. — Взрослые.

Феликс смотрел в пол перед собой. Паскаль пошёл в цвет плинтуса, вышло у него плохо, под маскировку он уходит ровно, одной волной от головы, а сейчас по нему шли пятна и разводы, и серый он набрал только на боках. Это был стыд, работой тут и не пахло.

— Один отвечает за пет-пункт, — продолжил я. — Второй жил шпионажем. И вдвоём вы не справились с котёнком.

— Он не котёнок, — заметил Паскаль.

— Он кот, ты сам сказал, — сказал Феликс.

Паскаль открыл рот и закрыл.

— Подобного больше не повторится, — объявил комендант, не поднимая головы.

— Не повторится, — подтвердил Паскаль.

Я поднялся и поставил стул на ноги. Карниз я попробовал вернуть на второй крюк, а когда надавил, убедился, что штукатурка вокруг него кончилась и держать его больше нечему. Коробку с ключами, щётку и всё остальное, что лежало на полу, я сложил обратно на полку.

Шторм ходил за мной и тёрся о ноги, и после каждого прохода на брюках коротко щёлкала искра. На третьем щелчке я наклонился и почесал его между ушей. Он подставил лоб и ненадолго перестал искрить. Олеся вышла из ванной с мокрыми волосами и ушла к шкафу, дальше из комнаты я слышал только шуршание. После душа я побрился и надел ту рубашку, которую она гладила утром, ещё не зная зачем.

Собрались мы быстро. Олеся надела шикарное синее платье, оно так подчеркивало её формы, что я не удержался.

— Шикарно выглядишь! — глядя прямо в глаза, сказал я.

— Спасибо, — покраснела Олеся и стала еще активнее укладывать волосы расческой.

Мы продолжил сборы.

— Не шалить, — предупредил я зверей, стоя уже в дверях.

— Клянусь великим делом революции, — провозгласил Феликс.

— Клянусь хвостом, — подхватил Паскаль.

Шторм сидел на шкафу, куда забрался в три приёма, и смотрел на нас сверху, не участвуя в клятвах. Я приоткрылся ещё раз, уже из дверей.

«…тёплые уходят… тёплые придут… я подожду… я тут…»

Про карниз там не было ни слова. Я вызвал такси и запер оба замка.

На площадке, уже от лестницы, я услышал коменданта.

— Старшим по расположению назначаешься ты, — объявил Феликс. — Приказываю не шалить.

Ответа не было.

Машина подъехала к арке, когда мы спустились. Олеся села, положив сумочку на колени, и всю дорогу смотрела в окно, а я перебирал одно и то же, потому что ничего другого в голове не держалось.

Штамп на копии жалобы. Копия снята после регистрации, а такой копии у представителя владельца быть не может. Проверка подписана во вторник, жалоба принята в среду. Оба хода с Мшистым проигрывают, я считал их четыре раза, и каждый раз получалось одинаково. Человек, к которому мы едем, снимает трубку и звонит в надзор. Не ради меня, конечно, и не по моей просьбе. Но телефон у него есть.

Делиться этим с ней я не стал. Она и так поняла, что мы едем не в гости, ещё когда выбирала между двумя платьями и остановилась на том, в котором можно сидеть три часа прямо.

Дом оказался таким, каким она видела его на карте, вплоть до лепнины. Вывески и таблички не было, зато в дверях стоял человек в костюме, он открыл нам сам, не спросив, куда мы идём. Лифт был с деревянными стенками. На нужном этаже двойные двери открылись прямо в зал.

Восемь столов стояли в два ряда. Над каждым на тросе висел номер, под номером помещалась плита с доской, рядом раковина. Дальнюю стену занимал экран, с потолка били прожекторы, какие ставят в студиях, и от этого света у людей внизу не было теней.

Народу было много, половина в фартуках, половина в вечернем, все они уже говорили друг с другом, а поверх всего я поймал запах разогретого масла, который в таком помещении означает, что готовить начнут очень скоро.

Что? Здесь? Происходит?

— Это кухня, — Олеся остановилась в дверях.

— Это восемь кухонь, — уточнил я.

Из дверей я увидел ближний ряд.

Мужчина у второго стола раскладывал ножи левой, а солонку взял правой, и правая была обмотана под манжетой чем-то телесного цвета от запястья до середины ладони.

Эфирный ожог, полученный не сегодня и не на кухне, такие остаются после плохого контакта с чужим Ядром через дешёвый контур. Женщина рядом с ним всё время пила воду, короткими глотками, с большим старанием. С таким обычно пьют люди, которым это назначил врач. У третьего стола стояли двое с браслетами платиновой серии, каждый ценой в половину моего эфирографа, оба носили их на правой руке. Правша так браслет не надевает, если только не сканирует им зверей каждый день и не привык освобождать рабочую руку.

Люди в вечернем читались проще, там хватало обуви и того, как человек держит бокал. Больше половины этого зала кормилось со зверей, и читалось это без единого слова с их стороны. Стоять в дверях мне стало заметно интереснее.

Гольдман нашёл нас сам. Он шёл через зал в фартуке поверх рубашки, завязанном спереди на бант, и издалека поднял руку.

Рядом с ним, чуть отстав, шла круглая женщина на голову ниже, с уложенными волосами. Она подошла и встала рядом с мужем.

— Михаил Алексеевич, — сказал Гольдман. — Я уже начал поглядывать на дверь с подозрением.

— Мы выехали с запасом, — ответил я и повернулся к женщине. — Михаил. А это Олеся.

— Валерия Иосифовна, моя жена, — представил её Гольдман. — Двадцать лет и три месяца вместе.

— Он всё время так. Не перестаёт считать время, проведённое со мной в браке, — сообщила Валерия и взяла Олесю за обе руки. — Олеся. Господи, какая вы худенькая.

— Я не худенькая, — растерялась Олеся. — Я на ногах много времени провожу.

— Вот именно, — мягко улыбнулась Валерия. Сразу стало понятно, что она доброй души человек

— Михаил Алексеевич, вы в нашей команде, — продолжил Гольдман. — Мы сегодня побеждаем.

— Давид Маркович, — сказал я. — Я пока не очень понимаю, где я нахожусь.

— Вы на кулинарном поединке, — объявил он тоном, каким объявляют результат. — Восемь команд, по четыре человека. Двое мужчин, две женщины, это условие. Четыре этапа, после первых двух половина уходит. Судят трое. Побеждает один стол.

Да уж, неожиданнее места для встречи придумать просто сложно.

И вот тут в моей голове встало на место то, что висело с самого его звонка. «Чистым, свежим и с парой…» Он не темнил ни секунды, он просто продиктовал требования к участнику, а я половину дороги искал в этих словах второе дно.

Только вот зачем ему понадобился именно я на этом поединке?

— Ну, шансы есть, — я кивнул на Олесю. — Она у нас повар.

— Да я балуюсь только, — смутилась Олеся.

— Давид, — Валерия повернулась к ней всем корпусом. — У нас в команде повар.