Мясо, лежавшее передо мной, я знал наизусть, потому что однажды при мне его разобрал по волокну чужой человек, которому это было интересно. То, что ждало меня в четверг, я знал не хуже и всё равно не понимал, что с ним делать.

— Михаил, — Валерия тронула меня за локоть. — Оно уже плавает.

— Пусть плавает, — я даже не обернулся. — Ещё три минуты.

— Давид Маркович, ставьте, — сказал я, когда три минуты вышли.

Сковорода пошла на огонь пустая. Валерия открыла рот, чтобы сказать про масло, и закрыла.

На пятнадцатой минуте я отжал мясо от лука и выложил на раскалённое. Зашипело так, что у соседнего стола обернулись. Я считал про себя, ровно и не спеша, как считаю пульс.

— Рано, — забеспокоилась Валерия. — Михаил, оно ещё сырое внутри, вы посмотрите.

— Ещё немного, — я не прерывал счёт.

— Оно же кровит! — сказала Валерия.

Счёт в моей голове кончился, я снял с огня, не дав ей договорить. Чеснок я бросил в сковороду последним, на остаточное тепло, и его запах поднялся над столом и пошёл в зал.

— Минута, господа! — напомнил ведущий. — Минута!

Олеся выложила мясо на тарелку с тем, что успела сделать к нему, и вытерла край полотенцем.

У стены перестали разговаривать. Двое из выбывших, стоявшие ближе всех, повернули головы в нашу сторону и уже не отворачивались.

— Стоп! — сказал ведущий.

Я поставил тарелку на край стола.

Судьи пошли к четвёртому столу первыми. Там всё давно было готово.

Потом они перешли к нам.

Первый подцепил кусок и положил в рот. Секунды две он его просто держал, а когда стал жевать, посмотрел вниз, на тарелку. Второй попробовал следом и повернулся к третьему.

Третий взял кусок пальцами, а отправив его в рот, закрыл глаза.

— Язык проглотить можно, — сообщил он в пространство.

Дальше случилось то, чего в регламенте наверняка не было. Первый взял тарелку и понёс её в зал. Там от неё отрезали и передали дальше, люди в вечернем ели с неё по очереди, из рук в руки, молча.

Женщина в зелёном с третьего стола прожевала свой кусок и пошла к нам через весь зал, никого не обходя, потому что перед ней расступались.

— Кто? — спросила она.

— Она, — я показал на Олесю.

— Она резала лук, — вмешалась Валерия. — А командовал он.

Женщина обстоятельно меня осмотрела.

— Вы повар? — спросила она.

— Ветеринар, — сказал я.

— Где? — спросила она.

Я назвал район. По её лицу прошло то, что бывает у людей из центра, когда им называют окраину, скрывать это она не стала.

— У меня два серых грифона, — сказала она. — Их ведёт человек из госпиталя, и я плачу ему столько, что вслух неловко произносить эту цифру. У старшего второй год мокнет мозоль на плюсне. Сходит и возвращается.

— Насест деревянный? — спросил я.

— Металлический, — сказала она. — Мне объяснили, что так гигиеничнее.

— Вам объяснили правду, — сказал я. — Гигиеничнее.

Я прикинул вес взрослого серого и диаметр трубы, на которую такой зверь садится спать.

— Мозоль у вас не заживёт, пока он стоит на металле, — сказал я. — Труба всю ночь забирает тепло из лапы, кожа в этом месте не восстанавливается, и мазь тут ничего не решает. Оберните в два слоя жгутом, сверху плотная ткань, и меняйте её раз в неделю. Через месяц сами посмотрите.

Женщина какое-то время молчала.

— Второй год, — проговорила она. — Второй год, и мне никто этого не сказал.

— Вам говорили про гигиену, — сказал я.

— У вас есть карточка?

С собой карточки у меня не было.

— Я напишу, — сказала Олеся и записала телефон на салфетке, потому что ничего другого под рукой не нашлось.

Женщина сложила салфетку и убрала в сумочку. Через два стола от неё человек, который держит две площадки и часть третьей, поймал мой взгляд и коротко кивнул, ничего при этом не говоря.

Сенклер взял последним и подошёл сам. Он отрезал маленький кусок и стал жевать, глядя в потолок.

Потом он медленно положил вилку на пустую тарелку и один раз кивнул.

— Победитель сезона, — объявил ведущий, и пауза у него вышла профессиональная. — Стол номер шесть!

Зал зашумел. Олеся закрыла лицо руками и заплакала, тут же засмеявшись сквозь это, Валерия обняла её и держала, приговаривая что-то, чего в общем шуме было не разобрать.

Гольдман стоял рядом со мной. Он смотрел на свою жену, на Олесю, и лицо у него было такое, какого я не видел ни разу за все наши встречи, без расчёта и тихой вежливости со свинцом внутри.

— Четвёртый год, — сказал он. — Ни одного сезона.

— Поздравляю, Давид Маркович, — сказал я.

— Это я вас поздравляю, — ответил он.

Я стоял посреди чужого праздника.

Вечер вышел хороший. Гольдман взял то, за чем звал, залу досталась история, которую тут будут рассказывать до следующего сезона, а у нас появились люди, знающие, куда звонить если их петам станет плохо.

Заплачено за это было одним. В игру, где правил мне никто не объяснял, я вошёл добровольно и на глазах у всего света этого города, и тот, кто меня туда завёл, с этой минуты мне ничего не должен. Ну разве что кроме того обещания, которое я с него взял. И он отдаст его. Но этот разговор, ради которого я сюда ехал, так и не начался. Завтра он улетал, поэтому сделать это мне следовало сегодня.

А тем временем через зал на нас надвигался Сенклер. Он куда-то отходил и сейчас шел не торопясь, здороваясь по пути, так что дорога у него заняла с полминуты. Фартук он снял на ходу и отдал кому-то из своих.

До сегодняшнего вечера я видел его так близко дважды, оба раза в кабинете с опущенными жалюзи. Голоса он не повышал ни разу. Про сроки и про то, что бывает при задержке, говорил другой человек, сидевший у двери, а Сенклер в это время подвинул ко мне бумагу и подождал, пока я её подпишу.

Вблизи он оказался ровно таким, каким я его помнил. Седой, сухой, среднего роста.

— Давид Маркович, — сказал он. — Поздравляю с победой. Заслуженно.

— Ричард, спасибо, — сказал он.

Сенклер повернулся ко мне.

— Ну здравствуйте, Михаил, — сказал он.

— Вы что же, знакомы? — Гольдман поднял брови, удивление у него вышло чистое, без единой шероховатости.

Сенклер ждал. Он стоял, держа руки перед собой и молчал. Было понятно, что ждать он будет столько, сколько понадобится, потому что отвечать здесь мне.

— Знакомы, — сказал я. — Давно.

— Давно, — подтвердил Сенклер. — Я слежу за вашими успехами, Михаил.

На этом он остановился. Откуда знакомы, он не уточнил. Каким именно образом человек в его положении следит за успехами человека в моём, он объяснять не стал. Он смотрел на меня столько, чтобы я понял, что продолжения при третьем не будет. Получается, мы играли в одну игру.

Про долг он не сказал, это стоило отдельного внимания. Значит, при Гольдмане ему эта тема была неудобна.

Рубашка на нём после четырёх этапов у плиты оставалась белой, руки я разглядел как следует, потому что он держал их перед собой. Ногти острижены под корень, без заусенцев, а на левой кисти поперёк идёт старый рубец от ожога.

Мозоль от ножа на среднем пальце правой. Такие руки бывают у тех, кто режет каждый день по многу лет, и у тех, кто считает деньги, а у него получалось и то и другое. При этом глаза работали отдельно от лица, лицо было приветливым.

— Я недоволен, — сказал Сенклер. — Восьмой сезон подряд я был уверен в собственных силах, и это единственный вечер, ради которого я снимаю пиджак. И вот я стою здесь, а тарелку, которую передавали по залу с одной вилкой, приготовил не я.

— Вы прекрасно готовите, — вставил Гольдман.

— Я знаю, что я прекрасно готовлю, Давид Маркович, — сказал он.

Зал за его спиной делал вид, что занят собой. У ближних столов разговоры стихли ещё тогда, когда он отошёл от своего места, и теперь человек тридцать стояли к нам вполоборота, держа на весу бокалы. Смотрели они мимо меня, на Сенклера, который с кем-то разговаривал, и по лицам выходило, что видят они такое нечасто.