— Речной Мохнач, — Сенклер повернулся ко мне. — Как вам удалось сделать мясо таким нежным?

Гольдман рядом со мной излучал дружелюбие с такой силой, что я посмотрел на него. За полтора месяца знакомства я не видел, чтобы он так широко улыбался даже при собственной жене.

— У меня он выходит верёвкой на вкус, — продолжал Сенклер. — Всегда. Я пробовал семь способов. Долгое томление, короткое, молоко, вино, отбивание, два маринада на ночь. Верёвка и всё тут. А ваш кусок был чуть ли не произведением кулинарного искусства.

Я открыл рот, чтобы ответить.

— А давайте вместе приготовим! — объявил Гольдман, и мы с Сенклером оба повернулись к нему. — У меня! На следующих выходных! — он развёл руками, и в этом жесте было столько радушия, что я сам едва не поверил. — Ричард, у меня дом, кухня на двенадцать человек, и я столько лет зову вас в гости. Михаил Алексеевич готовит, вы смотрите, я мешаю всем чем можно под руку. И все выдают секреты.

Я закрыл рот. Он играл грубо, в открытую, и меня в этой игре только что подняли с доски и не спрашивая переставили на другую клетку. Спорить при Сенклере означало показать ему, что мы с Гольдманом договорились не обо всём.

Сенклер помолчал, перевёл взгляд с Гольдмана на меня и на мне задержался дольше.

— Следующие выходные, — произнёс он.

— Отлично, — Гольдман хлопнул в ладоши. — Валерия составит меню.

— Меню составлю я сам, — Сенклер пошёл к своему столу.

Он не обернулся. По дороге с ним попытались заговорить трое, всем троим он кивнул, не останавливаясь. Мне оставалось смотреть ему в спину. Он согласился на чужой дом в чужие выходные, подумав ровно столько, чтобы согласие не вышло поспешным. Гольдмана он ни разу не назвал по имени, только по имени-отчеству, что в этом зале, где все друг другу Ричард и Давид, означало расстояние, которое держат нарочно.

— Он за семь сезонов ни разу ни к кому не подходил первым, — Валерия рядом наклонилась к Олесе, но её шёпот было слышно метров на пять. — Ни разу. К нему все сами подходят.

Мы с Гольдманом остались вдвоём на полшага позади, и я успел набрать воздуха, чтобы начать разговор, ради которого приехал.

Щёлкнул микрофон.

— Команды! — позвал ведущий. — Команды на середину зала, прошу вас!

— Потом, — сказал Гольдман. — Идёмте, а то у него терпение кончится и он объявит нас без нас.

Середину зала освободили от столов, приборы с потолка свели в одну точку. Экран на стене показывал крупную шестёрку, под этим светом мне стало неуютно, я привык держать лампу над столом сам.

Мне досталось второе место слева, оттуда открывался вид, которого из-за столов не бывает. Зал с середины распадался на кучки, стояли они не случайно, по три-четыре человека, лицом друг к другу, спиной к остальным, и границы между ними держались твёрже, чем между столами во время этапов. Гильдийцы стояли с Гильдийцами, а коллекционеры держались отдельным островом у окна. Женщина в зелёном была одна, к ней подходили.

Ведущий говорил долго и с явным удовольствием. Он вспомнил все семь сезонов, отдельно речного мохнача, посочувствовал судьям, а заодно и тем, кто в этом году остался у стен. Судьи по очереди пожали нам руки, и тот, который просил вилку, задержал мою руку и сказал, что готов повторить сказанное письменно.

— И, разумеется, приз! — продолжал ведущий. — Чек на пятьсот тысяч рублей, на предъявителя!

Зал зааплодировал.

Чек мне отдали в руки. Я посмотрел на него внимательнее, чем это выглядело со стороны, потому что чек на предъявителя означает, что его можно отдать кому угодно, и никто потом не спросит, кому именно.

Бумага была плотная, с водяным знаком по краю, сумма стояла прописью, выведенная от руки чернилами.

— И статуэтки победителям! Одна на пару! — сказал ведущий.

Статуэтки оказались тяжёлые. Бронзовый мохнач на деревянной подставке, зверь стоял на задних лапах и держал в передних что-то среднее между ложкой и веслом. Олеся взяла свою и оставила в руке, не зная, куда девать, потому что сумка висела у неё на плече и мешала. Валерия молча сняла с неё сумку и повесила себе.

У четвёртого стола Сенклер аплодировал без спешки, глядя мимо ведущего и мимо экрана.

— Банкет, господа! — объявил ведущий. — Прошу к столам, столы сдвигаем, сегодня мы едим то, что приготовили сами!

Есть то, что приготовили восемь команд, оказалось затеей на два часа. Столы сдвинули в две длинные линии, вино носили официанты в белом, и зал, который весь вечер работал, теперь отдыхал и шумел.

Ели без всякой системы. Тарелки шли по рукам, человек, проигравший полчаса назад, накладывал себе с блюда победителя и тут же обсуждал с соседом, что туда положили. Один из судей снял пиджак и доедал стоя.

Двое из вылетевших первыми спорили у окна на повышенных тонах, и предметом спора была не еда.

Я поймал себя на том, что считаю выходы. Две двери и лифт, за портьерой ещё лестница, окна глухие. Привычка осталась от той жизни, где в зале на четыре сотни человек всегда найдётся один, которому станет плохо, и вопрос только в том, за сколько секунд ты до него дойдёшь.

Олеся с Валерией сели у края. Минут через десять Олеся показывала, как держать нож, чтобы лук не ел глаза, Валерия записывала в телефон, шевеля губами. Ещё через десять минут к ним подсела женщина из команды, вылетевшей на втором этапе.

Мы с Гольдманом отошли к окну. За всё время знакомства у нас с ним сложилось то, чему я так и не подобрал названия. Он приезжал, когда его не звали, с тем, что было нужно, и ни разу не выставил счёт. Люди так себя не ведут, если не собирают долги чем-нибудь помимо денег. Я понимал это с первого дня и продолжал брать, потому что каждый раз выбирал между его помощью и отсутствием всякой.

— Рассказывайте, — сказал я. — Зачем вам Сенклер и зачем я у вас дома вместе с ним.

— Вы всё поймёте на встрече, — он смотрел в стекло.

— Давид Маркович.

— Михаил Алексеевич, — он взял с подноса бокал. — Я вам не скажу. И это не игра в секреты, это расчёт. Мне нужна ваша реакция в тот момент, когда прозвучит то, что прозвучит. Настоящая. Если вы придёте подготовленным, вы и сыграете подготовленного, и он это увидит, потому что видит всё. Этот человек читает людей быстрее, чем вы читаете зверя.

— Я люблю приходить готовым, — ответил я.

— Знаю, — сказал он. — Поэтому и говорю вам заранее, что не скажу.

За нашими спинами кто-то уронил вилку, её тут же подняли.

— Что у вас с ним, кроме денег? — спросил Гольдман.

— А вот это уже мои карты, — сказал я. — Вы мне своих не раскрываете.

— Справедливо, — ответил он. — Но я же не говорю, что это навсегда.

— Я тоже.

— Вы, должно быть, знаете, как его называют, — он покрутил бокал в пальцах.

— Чингиз, — сказал я.

Этого ему хватило, я видел. Прозвище я услышал в первый же месяц, ещё до открытия, мне его назвали не для красоты. Человеку, который берёт дань со всех, кто оказался на его пути, и не трогает тех, кто платит, прозвище подобрали точное.

— Значит, вы понимаете меня достаточно, — кивнул Гольдман. — Больше я вам сегодня ничего не скажу.

— Я вам тоже, — ответил я.

— Значит, мы сошлись, — он поставил бокал на подоконник.

Договор, в котором ни одна сторона не знает, на что подписалась, меня устраивал, потому что второй вариант назывался четвергом без единого хода.

По тому, как он развернулся, стало ясно, что вечер он считает законченным и сейчас начнёт прощаться. Вот здесь я и остановился.

Просить я разучился. Гордость ни при чём, просто в той жизни просить было не у кого, там всё решала должность с выслугой и подпись в углу. Здесь за весь год я никого не попросил в открытую, включая тех, кто предлагал сам. Я одалживал у Сенклера, но это была сделка.

А сейчас у меня в стационаре лежал чужой зверь без бумаги о поступлении, в среду у него кончался карантин, и в четверг ко мне ехала женщина с тремя документами в папке.

— Давид Маркович, — сказал я. — У меня к вам просьба.