Гольдман повернулся обратно.

— Слушаю, — голос у него изменился.

— В четверг ко мне едет надзор. Внеплановая выездная. За ней стоит владелец зверя, которого я держу, жалобу он подал через юриста. А я собственно хочу расширить свою лицензию с пет-пункта до клиники.

Гольдман начал улыбаться где-то на середине этой фразы.

— Я уж думал, вы не попросите, — признался он.

— Я долго думал, — сказал я.

— Это я заметил, — он отпил из бокала. — Михаил Алексеевич, послушайте меня внимательно, потому что я скажу вещь, которую говорю редко. Мой долг вам приберегите для случая, который его стоит. Для настоящего. Проверяющая женщина из надзора, это не тот случай. Это даже не одолжение, а скорее телефонный звонок и десять минут моего времени.

Что-то во мне при этом встало на место. Я попросил человека о помощи, назвав вещи своими именами, и в ответ услышал, что это мелочь.

— Мне бы хватило и телефонного звонка, — сказал я.

— Вам не хватит, — он смотрел на отражение зала. — Когда? В четверг?

— В четверг, — повторил я.

— Отлично, — Гольдман допил и поставил бокал. — Значит, в четверг будет шоу.

— Какое шоу? — спросил я.

— Приличное, — сказал он. — Не вздумайте взять себе выходной на этот день.

— При всем желании не смог бы.

Я решил, что уточнять не буду. До четверга я успею придумать, чего именно ждать, а на большее меня всё равно не хватит.

— И одно условие, — добавил Гольдман. — В следующие выходные вы у меня как штык. Ничего не планируйте, дежурств, приёмов, и срочных вызовов. Подробности скажу позже.

— Вы же завтра улетаете. На три недели.

— Улетал, — сказал Гольдман. — После Сенклера обстоятельства поменялись.

Спорить я не стал.

— Хорошо, — сказал я.

— Мальчики! — позвала Валерия от стола. — Вы там до утра стоять будете?

Олеся помахала нам статуэткой. Прощались мы в холле, у лифта, и там же чуть не поссорились, я достал чек и предложил разделить.

— Нет, — отрезал Гольдман.

— Давид Маркович, это командный приз, — сказал я. — Нас четверо.

— Нас двое, и мы оба здесь ради вот этого, — он поднял статуэтку. — У меня дома стоит полка. Четвёртый год я хожу туда за первым местом, и сегодня оно у меня есть. Деньги забирайте.

— Деточка, — Валерия сказала это Олесе, глядя на меня, — вы посмотрите на них. Они сейчас будут пихать друг другу бумажку, как на свадьбе.

— Валерия Иосифовна, мы правда не можем, — сказала Олеся.

— Можете, — ответила Валерия. — Вы всё сделали, а мы просто постояли рядом, и порезали овощи.

— Вы соус варили, — попыталась возразить Олеся.

— Я варила соус, который мне велели уварить вдвое, и я до сих пор не понимаю, зачем вдвое, но он был прекрасен, — Валерия взяла её за плечи. — Забирайте деньги, и через неделю приезжайте ко мне готовить, и это не обсуждается.

Сопротивлялись мы недолго. Напор у них был семейный, наработанный и шёл с двух сторон сразу. Чек я сложил вдвое и убрал во внутренний карман.

Валерия расцеловала Олесю в обе щеки, а подумав, расцеловала и меня. Гольдман на это сказал, что вот теперь мы точно родственники.

Ночью мосты свободны и светофоры работают на нас, так что дорога от Гольдмана до нашей окраины занимает вдвое меньше, чем днём.

В такси Олеся не замолкала. Она пересказала мне вечер от начала до конца, хотя я весь вечер стоял рядом. Жюри у неё жевало салат и переглядывалось, а Валерия уронила ложку в соус. Тарелка уходила по рукам, а женщина в зелёном шла к нам через весь зал, и лицо у неё было отдельной историей. Статуэтку она держала на коленях и поворачивала то одним боком, то другим.

Я слушал и кивал в нужных местах, а думал при этом о другом. Четыре дня до четверга и три до среды, когда у Мшистого кончается карантин. Завтра вечером совет, на котором придётся выложить на стол всё, что есть по двери в конце коридора, и я до сих пор не решил, в каком порядке выкладывать.

— Миш, — начала она вдруг. — А давай деньги на машину отложим.

— Давай, — сказал я.

— Не все, конечно, — она повернула статуэтку. — Половину. Вторую на клинику, вам же оборудование надо.

Я посмотрел в окно на пустую набережную и посчитал.

— Давай так, — сказал я. — Мы эти деньги не откладываем. Я добавлю сколько надо, и мы покупаем сразу нормальную машину. Слишком старая, через полгода встанет где-нибудь на мосту. А на оборудование деньги заработаю ещё. Там их всегда будет не хватать.

— Ты серьёзно? — выдохнула она.

— Я серьёзно.

Она замолчала. Мы долго с ней говорили про машину словом «накопим», а сейчас в этой фразе впервые стояло слово «купим», мы оба услышали это одновременно. Потом она повернулась и поцеловала меня.

— За что? — спросил я.

— Это было лучшее свидание в моей жизни.

— Это был кулинарный поединок.

— Это было лучшее свидание в моей жизни, — повторила Олеся. — Я потрясающе провела время. Спасибо тебе.

— Не за что.

— Дома поблагодарю как следует, — лукаво произнесла она. — Если ты понимаешь о чем я.

Так лукаво, что таксист стал ещё внимательнее следить за дорогой

Уже через десять минут мы стояли на лестничной клетке перед нашей квартирой.

Дверь я открывал осторожно, потому что помнил, как она выглядела, когда я её закрывал. В прихожей был порядок, штора лежала на диване, сложенная вчетверо, углы к углам, аккуратнее, чем сложил бы я. Карниз был прислонён к стене в углу, за вешалкой, где он никому не мешал.

Белая горка штукатурки с пола исчезла, и на её месте осталось чистое пятно, вытертое чем-то влажным. На кухне в сушилке стояла вымытая миска.

По следам выходило, что работали они долго. На обоях у окна осталась полоса от когтей, идущая снизу вверх на высоту метра, рядом с ней вторая, короче и глубже. Пятно на полу вытирали тряпкой, которая висит на кране в ванной, а теперь висела на батарее, куда её, похоже, забросили с разбега.

Как они это делали, я представлял себе плохо. Результат был налицо, а процесс, судя по полосе на обоях, включал складывание шторы вчетверо силами зверя без рук. Посреди прихожей сидел Шторм и смотрел на нас с видом исполнителя, который ждёт, когда его заметят.

— Я собирался запереть их всех на кухне до утра, — сказал я. — В воспитательных целях.

— А теперь? — спросила Олеся, снимая туфли.

— А теперь вроде и не за что.

— Ну во-о-о-от, — протянула Олеся. — Значит моя благодарность тебе откладывается.

Со шкафа послышалось движение.

— О, — произнёс Феликс.

Я поднял голову, комендант сидел на своём месте, свесив одну лапу, и смотрел на нас с интересом натуралиста. За сутки в чужой квартире он успел выбрать себе точку, с которой просматривается прихожая с коридором и кусок кухни. Я бы выбрал ту же.

— Так вы желаете перейти к спариванию, — объявил он. Комендант всё понял.

— Феликс, — Олеся застыла с туфлей в руке.

— Не будем мешать, — он снялся со шкафа. — Отходим, товарищи!

— Феликс, никто никуда не отходит, — сказал я.

— Мы провинились, — он приземлился на спинку стула. — Провинность искупается трудом и своевременным отходом. Паскаль!

Из-под вешалки выполз Паскаль, всем своим видом показывая, что его подняли с места, где ему было хорошо.

— Чего? — спросил он.

— Отход на кухню, — Феликс смотрел на Шторма. — Забираем личный состав.

Личный состав сидел посреди прихожей и никуда отходить не собирался. Феликс зашёл справа и погнал его крылом, Паскаль зашёл слева и подталкивал носом, они вдвоем довели вольтового леопарда до кухонной двери за четыре приёма, с двумя остановками. Шторм не сопротивлялся. Он шёл боком, оборачивался на нас через раз, и по коридору за ним тянулись короткие искры.

— Спокойной ночи, — пожелал Феликс уже из дверей.

Кухонная дверь закрылась, и с той стороны щёлкнул выключатель. Олеся поставила статуэтку на полку, рядом с коробкой ключей, и повернулась ко мне.

— Ну всё. Теперь ты мой.