Утром такси было другое, с другим водителем, и ехал он хуже.

Две переноски стояли на сиденье рядом со мной, сетками в мою сторону. В левой сидел Феликс, в правой Паскаль, и до сих пор мне не сказали ни слова.

Дорога в воскресенье пустая, водитель этим пользовался, он ехал по левой, перестраиваясь без поворотника, и поздно тормозил, так что на каждом торможении переноски съезжали вперёд на полпальца, а я их придерживал ладонью. Машина прошла первую кочку, сетка в левой переноске дрогнула.

Тишина.

На повороте нас качнуло, водитель добавил газу перед лежачим полицейским, вместо того чтобы сбросить. Вторая кочка вышла основательнее первой.

Тишина.

Я посмотрел на переноски.

В правой Паскаль держался за пластиковую решётку всеми четырьмя лапами и смотрел прямо перед собой, цвет на нём стоял ровный, серый, под обивку сиденья.

Но он держался.

— Кого везём? — водитель глянул в зеркало.

— Сову и хамелеона. На работу.

Водитель подумал.

— А, — сказал он.

Больше он ничего не спросил, дальше мы ехали в полной тишине, не считая радио. У клиники я выставил обе переноски на плитку и присел рядом с ними на корточки.

— Знаете, — сказал я, — это был лучший переезд в моей жизни.

— Принято, — отозвался Феликс из-за сетки.

В воскресном холле были все, кроме Смолиной, у неё выходной. Люба, стоя за стойкой с трубкой у плеча, вписывала кого-то на после обеда и одновременно показывала мне свободной рукой, что чайник горячий.

Денисов раскладывал распечатки по стойке.

Саня с Ксюшей сидели на скамейке для посетителей, оба серые, с чашками, и по ним было видно, что до дома они так и не доехали. У Сани под глазами лежала синева, у Ксюши подрагивали пальцы, когда она ставила чашку на подоконник, держались оба на том запасе, который в их возрасте кажется бесконечным.

Я открыл обе переноски.

Клиника встретила своих по-домашнему.

От двери было видно, как их разбирают по рукам. Ксюша подхватила Феликса первой, обеими руками, под грудь, и он дался, даже сложил крылья, чтобы ей было удобнее. Люба, не отрывая трубку от плеча, потрепала по голове Паскаля, он это стерпел, хотя обычно от таких вещей уходит в цвет. Без этих двоих холл выглядел пустым, я это заметил только сейчас.

Из прохода вышла Нюша. Дойдя до середины холла, она выпрямилась перед Ксюшей с Феликсом и выждала.

— Докладываю, — объявила свинка. — Ночь прошла. Происшествие одно. Зафиксировано.

— Принято, — ответил Феликс. — Молодец.

Нюша ушла обратно в проход, её оценили по заслугам, она это знала. Доклад она, судя по паузам, отрепетировала заранее. Паскаль тем временем поднялся на шкаф в два приёма.

— Позиция занята, — сообщил он.

Пуховик обошёл обе переноски, обнюхав ту, где ехал Феликс, и лёг на плед у входа.

— Рассказывайте, — я повернулся к скамейке.

Докладывала Ксюша. Она встала, отдав Феликса Сане, и заговорила по пунктам.

— Стук в стеклянную дверь, снизу, негромкий. Сначала за стеклом никого не было видно, потому что она лежала у порога. Смоляная ласка, самка. Взгляд в никуда, как у Мшистого, я специально сравнила. Когти стёрты наискось до мякоти, на трёх пальцах кровило, подушечки сбиты, между ними асфальтовый сор.

Промыли тёплой водой, сор выбрали пинцетом, антисептик без спирта, сверху сухая салфетка. Не бинтовали. Температура и дыхание записаны в журнал, дыхание было частое.

Чип считали сразу, владелец в базе есть, адрес в другом районе. Сразу не кормили, воду поставили рядом, к морде не подносили. Через час предложили маленькую порцию, поставили и отошли. Она поела. Ночью дважды пила. В боксе, лампа на дальнем краю, чтобы могла отойти.

Я слушал, не перебивая, и на каждом пункте кивал. Она замолчала и посмотрела на меня.

— Всё правильно, — сказал я. — Всё до последнего пункта. Кто отдал инструкции?

— Смолина, — кивнула Ксюша. — По телефону. Приехать не смогла.

— Правильно сделали, что ей позвонили.

— Показывать? — Саня поставил чашку на подоконник.

— Показывать, — сказал я.

В боксе горела лампа, отодвинутая к дальнему краю, ласка лежала у противоположной стенки, вытянувшись во всю длину, лапы у неё были открыты, как велела Смолина. Морду она держала повёрнутой к глухой стене, на нас не оглянулась.

Я приоткрылся.

«…темно… дорога… свет за стеклом… надо идти… темно…»

Картинки не было. Хозяина я не увидел, дома тоже, как и места, откуда она вышла. Даже страх был без предмета, ровным фоном, и внутри него по кругу шло одно, идти. Ровно то же самое, что я слышал у Мшистого, когда впервые к нему приоткрылся.

Я закрылся и стал работать руками.

Взял её на руки, чтобы прикинуть вес, она не напрягла ни одной мышцы. Здоровый зверь у чужого человека на руках либо вырывается, либо каменеет. Эта лежала, как под наркозом, с той разницей, что глаза были открыты и моргали.

Вес по её длине выходил на нижнюю границу. Шерсть тусклая, но держится, при протяжке в руке не остаётся. Зубы целые, дёсны бледноваты. Дыхание ровное.

Когти стёрты наискось, край сглажен, задиров по краю нет, и это значит, что она не рыла и не цеплялась. Она долго шла по твёрдому. Подушечки сбиты неравномерно, сильнее на передних. Складка на загривке расправляется, обезвоживание ушло за ночь. Температура в норме. Ядро ровное, второго уровня, без единого скачка, и ничего похожего на воспаление в контуре.

Всё, что я нашёл, укладывалось в двое суток дороги без еды. И ничего из этого не объясняло, зачем она вышла на эту дорогу.

— Зверь здоровый, — сказал я. — Кроме лап, с ней всё в порядке. Она не болела. Она шла.

— Долго? — Денисов стоял в дверях бокса.

— Ночь или две. По лапам похоже на две. Шла по асфальту, без остановок на рытьё, значит, шла по прямой, насколько прямая вообще возможна в городе, — я выпрямился. — И шла она к нам. Дошла до крыльца и лапой поскреблась в дверь. Первый зверь, который дошёл сам.

В холле зазвонил телефон. Люба сняла трубку, и до нас донеслось: да, работаем, до обеда, записывать?

— Саня, — сказал я. — Что было до стука?

— Ничего, — ответил он. — Вообще ничего. Свет притушили, сидели, смотрели за холлом. Пуховик лежал мордой к двери всю ночь, глаза открытые. Нюша спала. Никто к двери не шёл, я бы записал. А потом стук.

— Хозяин? — спросил я.

— По чипу владелец есть, — отозвалась от двери Люба, повесив трубку. — Я звоню с утра. Не берёт. Ни разу, восемь попыток. Буду звонить каждый час.

— Звоните, — я вернулся к ласке.

Она лежала неподвижно и смотрела в стену. За стеной находилась кладовка, а дальше начиналась та часть здания, про которую в клинике знали пятеро. Я постоял над ней, глядя в затылок, и не стал додумывать ни одного слова, потому что сам себе это запретил ещё в среду, когда объяснял правило Ксюше.

— Кирилл, — сказал я. — Позвони Геннадию Палычу. Спроси про фонари.

Денисов достал телефон и набрал, включив громкую связь. Геннадий Палыч ответил сразу и говорил долго. Смысл сводился к тому, что он теперь ложится поздно и смотрит в окно специально, раз уж такое дело, и что обе ночи, и с пятницы на субботу, и с субботы на воскресенье, фонари во дворе горели ровно. Ничего не моргало. Он бы заметил. Денисов поблагодарил и отключился.

— Записывайте, — сказал я. — Зверь пришёл. Двор не гас.

Стало тихо, Пуховик, который дошёл с нами до бокса, сел у двери и повёл ухом.

— В пятницу я сказал, что свет и зверь связаны не так, как мы думали, — продолжил я. — Теперь это не догадка. Свет сам по себе, зов сам по себе. Мы два дня искали между ними связь, и связи нет.

— То есть версия рассыпалась, — сказал Денисов.

— Версии и не было. Была догадка, и она не подтвердилась. Версии у нас нет до сих пор.

— Мы останемся, — Саня отклеился от косяка. — На разбор с Вэллором. Мы нормально, Мих, мы держимся.

Ксюша стояла, обхватив себя за локти, у неё под глазами лежали тени, которых вчера утром не было. Саня держался прямо.