Марина смотрела на неё. Потом посмотрела на кассу. Потом опять на неё.

— Чаю? — спросила Олеся.

— Не могу, у меня там приём, я и так на полчаса сбежал.

— Да я быстро налью.

— Олесь.

— Ладно-ладно, — поднял руки вверх Олеся. — Как скажешь.

С крыльца клиники я обернулся и постоял.

У кафе двое официантов вешали на стекло объявление. Они держали его вдвоём, спорили, поворачивали то одним краем вверх, то другим, и в итоге прилепили слегка наискось. Буквы были написаны от руки, неровно, и с той стороны улицы читалось: «У Марины» — теперь пет-кафе. Приходите провести время с успокаивающими петами.

— Они вернутся? — спросила Нюша, когда я вошёл.

— Нет. Они теперь работают напротив, — сказал я.

Свинка подумала.

— На той стороне улицы? — спросила она.

— На той, — ответил я.

— Значит, это филиал, — заключила Нюша и ушла в проход.

Вечером дежурил Денисов. Смолина ушла в шесть, я тоже. До дома я шёл пешком, потому что впервые за неделю у меня было время.

Во вторник смену вела Смолина.

Денисов отдыхал после ночи, и без него в клинике стало ощутимо тише. Зова не было уже сутки, ласка ела, ходила по боксу, ложилась под лампу и вставала сама. Люба набирала владельца каждый час и каждый час записывала в журнал результат. К вечеру вторника в графе одиннадцать раз подряд стояло одно и то же слово, не отвечает. Между девятым и десятым разом она нашла в базе второй телефон, рабочий, и по нему ей сообщили, что такой сотрудник уволился весной.

Ласка за сутки улучшила поведение больше, чем за двое до этого. Она вставала на звук открываемой двери, поворачивала голову и провожала человека взглядом до конца бокса, глаза теперь останавливались на предметах. Я весь день смотрел за работой Смолиной.

Не потому, что собирался что-то найти. Так я смотрю за любым врачом в своей клинике, назначения, карты, руки. Как она держит зверя, что пишет в графе рекомендаций.

Я ничего не нашел. Ровные назначения, аккуратные карты, три звонка владельцам с напоминанием о контроле. В обед она сидела на подоконнике с телефоном и ела бутерброд, телефон она положила экраном вниз, это было единственное, за что теоретически можно было зацепиться, если очень хотеть.

Разговор с Денисовым я держал при себе.

После обеда взялись за четверг. Готовиться к проверке, это вспоминать за три дня всё, что откладывал три недели.

Список висел у Любы над стойкой со среды, по нему шли сверху вниз. Журналы, хранение, маркировка, холодильник, сроки.

Люба переписывала третий журнал начисто, потому что в нём была помарка за август, вычёркивать она наотрез отказалась. Саня клеил этикетки на всё подряд и дважды приклеил не туда. Ксюша перебирала холодильник, выкладывая на стол упаковки с истекающим сроком.

— Михаил Алексеич, — позвала она. — Я вчера два места посмотрела.

— И?

— Оба не то, — она вылезла с коробкой в руках. — Гараж за домом двенадцать, отдельный въезд, но там окон вообще нет, это бетонная коробка. А второй, это подвал под магазином, там и окно есть, и вход свой, только хозяин уже на третьем вопросе начал спрашивать, что я туда поставлю и почему не в аренду через объявление.

— Что ответила? — спросил я.

— Что посоветуюсь, — сказала она.

— Правильно. Смотри дальше.

— Я сегодня после смены ещё два адреса обойду.

Петрович стоял у стойки и слушал всё это со скепсисом, который у него написан на лице.

— Списки, — сказал он. — Этикетки. Вы актом собрались от неё отбиваться?

— И актом тоже, — сказал я.

— Михаил Алексеевич, вам её не бумагой прижимать надо. У неё бумага своя, и она в ней сильнее.

— У нас есть кому прижать, — вмешался Саня. — Гольдман сказал, что в четверг будет шоу.

— Кто такой Гольдман, я знаю, — отозвался Петрович. — Быка его видел, бык хороший. Только бык от акта не прикроет.

— Да вы его просто не знаете, — сказал Саня.

— Не знаю. И знать не обязан.

Он ушёл в лабораторию, а Саня посмотрел ему вслед и пожал плечами. Нервничали все, проявлялось это по-разному. Феликс за день трижды проверил замки на всех дверях и один раз потребовал доложить, где ключ от шкафа с препаратами, хотя ключ висел там же, где всегда. К вечеру Саня переклеил этикетки в третий раз. Люба два часа гоняла по стойке одну и ту же стопку карт, перекладывая её с места на место.

— Михаил Алексеевич, — сказала Нюша, подойдя ко мне в коридоре. — А мне в четверг в какой роли?

— В той же, — сказал я.

— Точно? — спросила она.

— Обычная свинка. Хрюкаешь, ешь, спишь.

— Я помню, — вздохнула она. — Я просто уточняю.

Вечером Смолина забрала сумку и остановилась у стойки.

— Кто дежурит ночью? — спросила она.

— Я, — сказал я.

Она поставила сумку обратно на стойку.

— Михаил Алексеевич. Правило про ночь после дежурства кто вводил?

— Я.

— И? — спросила она.

— И утром я его применю. Сдам смену и уеду спать до обеда.

— Я проверю, — сказала Смолина.

— Проверяйте, — сказал я.

Она посмотрела на меня ещё мгновение, взяла сумку и ушла, следом ушли остальные, в холле остался гореть один свет над стойкой.

Дежурство я начал с того, что заварил себе чай и поставил кружку на стойку. Журнал лежал открытый. Я притушил везде свет, кроме лампы над стойкой.

— Довожу до сведения, — объявил Феликс с антресоли. — Старшим по холлу на ночь назначаюсь я.

— Не возражаю, — сказал я.

— Вы будете вторым.

— Договорились.

Он перелетел на стойку, прошёлся по ней от края до края, проверил, что на ней лежит, и вернулся обратно. Телефон зазвонил, когда я дописывал первую строчку.

— Горай, — сказал Артур вместо приветствия.

— Слышу, — ответил я.

— Не спишь?

— Дежурю.

— Тогда коротко. — В трубке было слышно, как у него там что-то падает и кто-то смеётся. — Мне нужно к тебе приехать. Дело срочное, по телефону не пойдёт.

— Когда?

— Завтра.

— Днём приём, — сказал я. — Приезжай вечером, после закрытия. Тогда никого не будет, и я весь твой.

— Вечером так вечером. Я буду не один.

— Ты кого-то из знакомых хочешь привести в клинику? — удивился я — Зачем?

— Одного знакомого сверчка, — в голосе Горая мелькнула улыбка.

— Хорошо, если так, — от него что угодно можно было ожидать.

Он хмыкнул и отключился. Я записал в журнал время звонка, посмотрел на эту строчку и вычеркнул. Время в журнале дежурства проставляется для происшествий, а приезд Горая происшествием считать рано.

Ночь прошла пустая.

Ночное дежурство в клинике устроено просто: девяносто процентов времени не происходит ничего, и это ничего надо чем-то занять, иначе к четырём часам человек начинает слышать то, чего нет. Я заполнил три карты за вторник, свёл расход по препаратам за неделю и переписал в отдельный лист всё, что нужно показать в четверг, по порядку помещений.

Раз в час я обходил здание по одному и тому же кругу: холл, коридор, процедурная, стационар, изолятор, лаборатория, обратно. Шесть минут неспешным шагом, и за ночь такой круг делается семь раз, и к седьмому ты уже знаешь, где скрипит плитка.

В стационаре ласка спала на боку, свернувшись вокруг лампы на безопасном расстоянии. В изоляторе Мшистый лежал у самой двери и открывал глаза на каждый мой шаг, но не поднимался. Дверь в конце коридора стояла закрытая, и за ней было тихо: я постоял, положив ладонь на короб, и услышал ровное, глубокое, с длинными паузами. Дракон спал.

Нюша не спала. Она стояла в проходе, там же, где стоит днём, и на мой вопрос ответила, что роль ночью не снимается.

— Слушай, обычная свинка ночью вообще-то спит, — заметил я.

— Обычная свинка спит там, где её положили. А меня никто не клал.

— Так положить тебя?

— Не надо. Я теперь стою принципиально.

Пуховик ушёл спать в процедурную, где теплее всего. Феликс остался на антресоли и за ночь не сомкнул глаз, насколько я мог судить снизу: каждый раз, когда я проходил через холл, голова его поворачивалась вслед. Ближе к середине ночи я сел за стойку Любы.