Каждый из них сказал ровно то, что у него болит. Саня про движение, потому что сам не может усидеть. Ксюша про бумагу, потому что полгода назад сама жила без нее. Смолина про симптом, потому что она врач. Люба про дом. Петрович про то, как это оформляется. Денисов про свободу, которой у него самого нет.

— Все правы, — сказал я. — Каждый в своей степени.

— Это как? — не поняла Люба.

— Так. Саня, ночью по клинике нельзя. Окна на улицу, первый этаж, двор проходной. Один человек с телефоном, и завтра к нам на порог придут люди пострашнее надзора.

Саня кивнул.

— Ксюша, легализовать нельзя. У нас лицензия до второго уровня. Вэллор не второй и не третий, и я не берусь сказать, какой он. Бумагу на него нам не выдадут. Заявка на выдачу означает комиссию, замеры и запись в реестре.

— Я поняла, — сказала Ксюша.

— Любовь Степановна, домой нельзя. У меня в квартире вольтовый леопард, который на днях сорвал карниз. У меня там Олеся и соседи снизу и сверху.

— Ото ж, — вздохнула Люба.

— Кирилл прав в главном, нужна свобода. Только свобода без стен для него кончится за неделю.

Денисов посмотрел на меня и кивнул, и это был первый нормальный обмен за день.

— Петрович попал ближе всех, — сказал я. — Отдельное помещение.

Я обвёл их всех глазами и сказал то, ради чего собирал.

— Теперь главное. Вэллор гораздо сильнее, чем мы думаем. Сильнее, чем думает Смолина с линейкой, сильнее, чем думаю я, и, может быть, сильнее, чем думает он сам. То, что он сейчас спит в стенном шкафу за кладовкой, это не его размер.

Вэллор поднял голову.

— А у нас тут проходной двор, — продолжил я. — Комиссии. Юристы с телефонами. Топологи с приборами. Владельцы. Через неделю приедет надзор и пойдёт по всем помещениям с актом.

— И шо делать? — спросила Люба.

— Искать место, — сказал я. — Отдельное помещение, где его будут прятать по-настоящему. Под охраной. Недалеко от нас, чтобы я мог доехать за десять минут в любое время суток. И с доступом к воздуху. С выходом наружу, во двор, на крышу, куда угодно, где он сможет развернуть крылья и никто его не увидит.

«Воздух».

Одно слово. Оно прошло у меня в голове не так, как проходят обычные его реплики, а тяжело и медленно, и я с трудом удержал лицо.

— Он сказал «воздух», — перевёл я.

Смолина отвернулась к окну.

— Ксюша, — сказал я. — Это тебе.

— Мне? — спросила она.

— Тебе. Ищешь помещение. По объявлениям. Но лучше ходишь ногами по району. Гаражи, бывшие мастерские, склады при магазинах, подвалы с отдельным входом. Смотришь своими глазами, спрашиваешь у людей, записываешь адреса.

Она подняла голову от телефона, и я увидел, что она поняла размер задачи раньше, чем я успел договорить.

Ксюша выпрямилась.

— А деньги? — спросила она.

— Деньги есть, — сказал я.

— Много?

— На аренду хватит.

Мы достаточно зарабатывали чтобы позволить себе такое помещение, но… придется туго. Когда пет-пункт станет клиникой, дела пойдут еще бодрее. Сможем брать сложных пациентов. А за сложность и доплата выше.

— Завтра начну, — сказала Ксюша. — С Тупиковой пойду, там за гаражами есть…

— Вот завтра и расскажешь, — сказал я.

Она замолчала и полезла записывать в телефон.

Аренда нежилого в нашем районе, от тридцати до пятидесяти в месяц, охрана своя, значит, замки и решётки, ещё разово тысяч сто. Полгода такой жизни чек закрывает целиком, и остаётся запас на то, чего я пока не предвижу.

Тратить его на машину я передумал.

— Второй вопрос, — сказал я. — Зов. Тут решать нечего, тут только сложить, что есть.

Я стал считать по пальцам, потому что иначе они путались.

— Тихон. Хранитель Романа, ушёл из дома ночью, вернулся через четыре дня. Мшистый. Ушёл с окраины, нашли в кустах на пустыре. Ласка. Пришла к нам в субботу ночью, поскребла лапой в стекло. Из троих дошла она одна.

— И все трое со стёртыми когтями, — сказала Смолина.

— Все трое. И у всех троих в памяти одно и то же пустое место, не узнают своих хозяев.

— Свет, — напомнил Петрович.

— Свет гас дважды, — сказал я. — Зверь пришёл один раз. Связи между ними нет.

— То есть версии у нас нет, — подытожил Денисов.

— Именно, — сказал я.

Смолина подняла руку, и тут же её опустила.

— А посмотреть в неё можно? — спросила она. — Вы говорили, он умеет смотреть в память.

Все посмотрели на стол.

Вэллор лежал, положив морду на лапы, глаза у него были прикрыты.

«Я уже посмотрел».

— Когда? — спросил я вслух.

«Пока вы тут разговаривали. Она же через две стены. Мне не надо вставать».

— И что там? — спросил я.

«Там не блок. Скорее туман».

Он помолчал.

«В тумане то же, что у первого. Тепло снизу. Гул. Голоса сверху. Слов нет».

Я повторил это вслух, слово в слово, и увидел, как Люба записывает за мной в журнал, шевеля губами.

— Значит, ничего нового, — сказал я. — Закрываю совет. Ищем помещение, за зовом наблюдаем и все записываем, четверг готовим по списку. На сегодня всё.

Вэллор поднялся, спрыгнул со стола и пошёл обратно, Люба смотрела ему вслед, пока он не свернул в кладовку.

— Я ему завтра принесу чего-нибудь, — сказала она.

Фальшстену я закрыл сам, проверил короб и вернулся в холл, где уже разбирали куртки. Денисов ушёл последним. На Смолину он за весь вечер не посмотрел ни разу.

Понедельник начался обычно, с очереди, которая стоит у двери до открытия.

Люба приняла девять звонков за первый час. Смолина работала в первой, я во второй, между нами ходила Ксюша с карточками и один раз чуть не уронила стопку. Кот Геннадия Палыча приехал по записи с отитом. Промывку под седацией мы делали под рассказ хозяина об истории болезни с самого начала, включая период до кота.

После обеда я вышел в холл и объявил:

— Грелени готовы. Сегодня отдаём.

— Ото! — обрадовалась Люба. — Сегодня?

— Сегодня. Саня, две переноски.

Рогалик и Плюшка вышли из карантина в воскресенье, Макарыч подписал бумаги в понедельник с утра, на столе у Любы они лежали уже подшитые, с печатью и с двумя фотографиями. Через дорогу мы шли впятером, считая зверей. Саня нёс обе переноски, я шёл рядом и придерживал дверь.

В кафе домывали полы. Восемь столиков, новые шторы, на подоконниках горшки с чем-то живучим. Меловая доска у входа исписана Олесиным почерком.

Олеся встретила нас на пороге, вытирая руки о фартук, и от волнения уронила ложки. Она подняла их, унесла, вернулась, поправила и без того ровную скатерть и посмотрела на переноски.

Марина стояла у дальней стены, скрестив руки. Она сама разрешила всё это и теперь смотрела, во что ввязалась.

— Ставьте у окна, — распорядилась Олеся. — Нет. У батареи. Нет, всё-таки у окна.

— Определись, — попросил Саня.

— У окна! — сказала она. — Пускай освоятся немного, а потом отнесем их на место.

Я подошёл к ней, пока Саня возился с замками.

— Слушай сюда, — сказал я негромко. — У тебя отличная идея. Она будет работать.

Олеся посмотрела на меня.

— А если они не… — начала она.

— Они выйдут, обнюхают зал и лягут. Они этим занимаются круглосуточно.

Грелени вышли. Рогалик выбрался первым, постоял, поводил носом и полез на подоконник, где солнце. Плюшка выкатилась следом, обошла зал по кругу, никого не удостоив вниманием, и легла под батарею, на то самое место, куда Олеся хотела поставить переноску.

— Я же говорила, — сказала Олеся.

— Ты говорила «у окна».

— Я говорила и то и то.

Дальше мы просто стояли и смотрели, потому что ничего другого нам не оставалось. Рогалик на подоконнике улёгся так, что занял ровно ту полосу солнца, которая туда доставала, и через минуту начал издавать звук, ради которого их и держат, низкий, ровный, на грани слышимости, от него у человека расходятся плечи.

Первая посетительница села за столик у окна минут через десять. Ещё через минуту она пересела за соседний, поближе к подоконнику, поставила чашку и осторожно погладила Рогалика. Он перекатился на бок. Женщина просидела так, не шевелясь, пока её кофе не остыл.