Денисов повернул голову. Он ничего не произнёс, но лицо у него сделалось спокойное, и это спокойствие было хуже любых слов.

— Я же говорил, — сказал он.

— Начинаем без неё, — сказал я.

— Без кого без неё? — не поняла Люба.

— Без Екатерины Андреевны.

— Так, а шо мы начинаем?

Саня рядом с ней хрустнул печеньем и сделал вид, что его тут нет.

— Любовь Степановна, — сказал я. — Пять минут потерпите.

— Ото я и терплю.

Я оглядел их.

Шесть человек в холле собственной клиники поздним вечером, в воскресенье, никому за это не платят. Саня с Ксюшей приехали в выходной, Петрович пришел из лаборатории, где он сидел с утра, Люба двенадцатый час на стойке.

Я встал и пошёл по коридору в конец, к кладовке. За спиной стало очень тихо. Я знал, что они сейчас сидят и смотрят мне вслед.

Пуховик поднял голову и проводил меня взглядом. Дверь кладовки, полка с хлоркой, короб, фальшстена. Я взялся за край и потянул на себя.

Вэллор вышел, это он решил сам, обычно я захожу внутрь и разговариваю с ним там.

Он прошёл кладовку, вышел в коридор и неторопливо пошёл к холлу, держа крылья сложенными вдоль спины. Чешуя со сна была тусклая, серо-зелёная, с прожилками. Когти постукивали по плитке. В дверях холла он остановился, потому что дальше начинались люди.

Крылья он держал сложенными вдоль спины, по сгибу было видно, насколько они прибавили, кожа на перепонке больше не просвечивала на свет. Шея вытянулась. Голова стала тяжелее и держалась ниже, чем месяц назад.

За месяц он вырос на треть. На прошлой неделе Смолина говорила мне это цифрами, с линейкой в руках, эти цифры я записал, но толком не понял. Сейчас он стоял в дверном проёме, в нём было с большую собаку, из тех, которых заводят во дворе, а не в квартире, голова у него держалась выше моего колена.

Люба медленно поднялась.

— Ой, — сказала она.

— Любовь Степановна.

— Ой, мамочки.

Она взялась двумя руками за край стойки, и стойка осталась между ней и коридором, и вот с этой позиции она дракона и рассматривала.

— Я ж знала, — сказала Люба. — Я ж знала, шо вы там кого-то держите. У меня ж корм списывается, а под кого списывается, я не вижу. Я думала, кот.

— Кот, ага, — усмехнулся я.

— Ну или собака без бумаг, — она перевела дыхание. — Про кота я думала, Михаил Алексеич. Дракона я не думала.

Вэллор смотрел на неё.

Он смотрел молча, и хвост у него один раз качнулся из стороны в сторону. Я знал, что сейчас будет, и не стал вмешиваться.

— Шо? — сказала Люба.

Холл перестал дышать.

— Та не надо мне в голову, — сказала Люба громче. — Не надо. Я женщина пожилая, у меня давление.

Пауза.

— Ну ладно, если так.

Пауза.

— Нет, — отрезала она. — Нет, кормить я тебя не буду. У тебя есть кто кормит. Я кассу веду, я не кухня.

Саня подавился чаем. Он закашлялся, Ксюша постучала его по спине, и оба тут же замерли, потому что пропустить продолжение было нельзя. Люба слушала. Лицо у неё при этом менялось несколько раз подряд, и на последнем изменении она перестала держаться за стойку.

Я стоял сбоку и видел половину разговора. Так это и выглядит со стороны, человек стоит один посреди холла и отвечает в пустоту, паузы между его словами ровно такой длины, какая нужна, чтобы собеседник успел договорить.

— Спасибо, — сказала она. — И тебе.

В холле стояла тишина.

— Он говорит, шо я хорошая, — объявила Люба на весь холл.

— Он всем так говорит, — сказал я.

«Я не всем».

Это коротко прошло у меня в голове, тем самым голосом, к которому я начал привыкать только к осени.

— Он передаёт, что не всем, — перевёл я.

Люба села. Точнее, она нашла стул, не глядя, опустилась на него, и посмотрела на дракона уже другими глазами. Остальные сидели тихо и смотрели на неё. Дракона они видели не в первый раз, Саня подавал ему еду всю осень, Ксюша меняла подстилку, Петрович знал про фальшстену с того дня, как её ставили. Новым здесь было одно, то, что об этом наконец сказали вслух при всех.

Вэллор прошёл в холл и без всякого приглашения запрыгнул на стол, аккуратно обойдя стакан с ручками. Стол скрипнул. Он улёгся, свесив хвост, и уставился на меня.

«Ну, чего достали. Я спал».

— Достали потому, что дальше так нельзя, — сказал я.

«Мне так нормально».

— Тебе нормально, потому что ты спишь по восемнадцать часов. Ты крылья когда последний раз разворачивал?

«В той жизни».

— Вот об этом и речь, — сказал я.

Он фыркнул. Из ноздрей у него вышли две короткие струйки пара, Нюша подобралась и уставилась на дракона с открытым восхищением, которое даже не пыталась скрыть.

«Я в той жизни дрался столько, что в этой никогда не высплюсь. Крылья разработаются. С ними ничего не сделается».

— Разработаются, если будет где, — сказал я.

«А негде?»

— Негде, — ответил я.

Паскаль шевельнулся и подполз к краю шкафа, оценивая размеры дракона с явным интересом.

— Он поместится в кладовку через месяц? — поинтересовался хамелеон.

— Не поместится, — сказал я.

— Я так и думал, — сказал он.

Дверь стукнула.

Смолина вошла с улицы, красная, дыша ртом, и остановилась на пороге, увидев полный холл.

— Простите, — сказала она. — Задержалась.

Я повернулся к Денисову.

Он смотрел в свою чашку и в мою сторону не поворачивался, уши у него были красные, и на этом вопрос для меня закрылся окончательно.

— Проходите, Екатерина Андреевна, — сказал я.

— Заношу, — объявил Феликс с антресоли. — Смолина Е. А. Прибыла с опозданием. Уважительность причины не установлена.

— Установлена, — сказала Смолина.

— Не мной, — ответил он.

Она села на свободный стул рядом с Ксюшей, сняла куртку и наконец посмотрела на стол, где лежал Вэллор.

— Вырос, — сказала она.

— На треть, — согласился я. — Как вы и говорили.

— Я говорила, что на треть за месяц. Значит, к зиме он станет вдвое больше.

— Вот об этом мы и собрались, — сказал я.

Я встал так, чтобы видеть всех.

— Два вопроса, — сказал я. — Дракон и зов. Начнём с дракона, потому что дракон лежит на столе и слушает.

Вэллор шевельнул хвостом.

— Правила простые, — продолжил я. — Говорит каждый. Коротко. Перебивать нельзя.

— А зверям можно говорить? — спросила Нюша.

— Зверям обязательно.

Дальше было то, чего в этой клинике не случалось ни разу за всё время, что она стоит.

Они говорили по очереди, не перебивая, и каждый подумал заранее. У Ксюши было записано в телефоне. Петрович снял очки, что у него означает подготовленное выступление. Даже Саня начал не с «ну короче».

Первым сказал Саня. Он предложил выпускать дракона ночью по клинике, всё равно закрыто, пусть ходит, разминается, лапы хоть разомнёт. Ксюша предложила обратное, перестать прятать. Оформить, как оформили Пуховика, получить на него бумагу и держать в открытую, потому что прятать растущего зверя дальше не выйдет.

После Ксюши говорила Смолина. Она сказала, что прятать, это лечить симптом. Раз в месяц она его смотрит, и с каждым разом ей нужно всё больше места, чтобы просто его осмотреть.

Люба сказала, что дракона надо забрать домой. К Михаилу. Там квартира, тихо, нет посторонних, и вообще она не понимает, как можно держать живое существо за стеной в темноте.

Петрович предложил снять помещение. Нежилое, и оформить его как лабораторию, он знает, через что это проводится и какие бумаги нужны, он такое видел. Денисов сказал, что зверю нужна свобода. Сказал и остановился, потому что дальше начиналось «а как», и на это у него ответа не было.

— Дракон должен находиться при коменданте, — объявил Феликс.

— Дракону нужно окно, — сказала Нюша.

— Нет, дракону нужна лампа, — сказал Паскаль. — Как мне.

Пуховик ничего не сказал. Он всё это время смотрел на Вэллора, не мигая, хвост у него лежал неподвижно.

Я дал тишине постоять.