— Записываю, — пробормотал Денисов.

— И про хамелеона отдельной строкой, — повысил голос Феликс.

— «Аналогично по хамелеону», — вздохнул Денисов.

— Не аналогично, — парировал Паскаль с середины стены. — У меня другое основание. У него крылья, а у меня суставы.

— «Аналогично по хамелеону, с особым мнением хамелеона».

— Вот теперь верно, — сказал Паскаль.

Из прохода послышалось негромкое:

— А кто старший по холлу на ночь?

Нюша спросила это, не двигая ничем, кроме глаз. Феликс развернулся к ней.

Осматривал он её долго, сверху донизу, обвёл взглядом стойку, вернулся и проверил ещё раз, и всё это время в холле никто не говорил.

— Она, — сказал комендант.

Нюша задрала пятачок и встала ещё прямее.

— Я оправдаю доверие, — сказала она.

— Молчи, — сказал Феликс. — Ты в роли.

Из смотровой я вышел в два, снимая перчатки на ходу.

Утро прошло конвейером. Кролик с отросшими коренными зубами, две прививки и Кисель, на котором я потерял двадцать минут, потому что котёнок третий раз подряд отказывался от шприца, пока Ксюша не догадалась подогреть смесь до температуры тела.

У стойки меня ждала Люба. Она посмотрела на пустой коридор и поманила меня пальцем.

— Звонил Пахомов, — начала она.

Я бросил перчатки в бак.

— Когда? — спросил я.

— В час десять, — сказала Люба. — Я записала. Михал Алексеич, он пьяный был.

— Уверены?

— Та я что, пьяных не слыхала? — сказала она. — Он слова тянул и дышал в трубку. И громко очень говорил, знаете, как говорят, когда сами себя подзаводят.

— Что хотел?

— Дату, — сказала Люба. — Требовал, чтоб я ему прямо сейчас назвала день, когда зверя вернут. Я говорю, четырнадцать суток карантина. А он мне такое сказал, что я записывать не стала.

— И правильно. А что записали?

Она взяла листок из-под стакана с ручками.

— Если вкратце, — сказала Люба. — «Я на вас жалобу уже накатал». И потом ещё: «Добрые люди подсказали, куда нести».

В холле стало тихо.

Я взял листок и прочитал сам, потому что на слух и глазами это читается по-разному.

— Так и сказал? Добрые люди?

— Да, — сказала она. — Я переспросила, какие такие добрые люди. А он засмеялся и бросил трубку.

Я положил листок на стойку и стал считать.

Мшистого я принял поздним вечером в понедельник позапрошлой недели и в ту же ночь завёл карту с отметкой о поступлении неизвестного животного. Четырнадцать суток от этой даты. Я сложил, проверил себя и получил среду.

— Среда, — сказал я вслух.

— Что среда? — спросила Люба.

— В среду у Мшистого кончается карантин, — сказал я. — С этого дня удерживать его на законных основаниях я больше не могу. Владелец опознан по чипу, зверь оформлен на него, и требование вернуть его становится законным.

За спиной открылась дверь ординаторской.

Денисов подошёл, ничего не спрашивая, достал из папки серый лист с оттиском вместо марки и положил его рядом с запиской Любы.

Я посмотрел на дату.

— Значит в четверг его нужно отпускать, — сказал Денисов.

— Да, — кивнул я.

Люба перевела взгляд с одного листа на другой.

— Так вы ж сказали среда, — не поняла она.

— На следующий, — сказал я. — Среда последний, в четверг отпускаем.

Оба листа я повернул к себе, потому что мне нужно было увидеть их рядом.

В среду кончается моё право держать зверя. В четверг приезжает Комарова.

— Кирилл, — сказал я негромко, потому что в коридоре уже сидели двое. — Скажи мне, я всё правильно понимаю?

— Вы всё правильно понимаете, — сказал Денисов.

— Журналы она уже читала три раза и ничего не нашла, — сказал он. — Она приедет с жалобой владельца на руках, поданной за несколько дней до выезда и принятой в работу.

— На что будет жалоба? — спросил я.

— На незаконное удержание чужого животного, — сказал Денисов. — Основание для выезда у неё уже есть, а это будет повод. Пунктом первым в акте.

Я стоял и смотрел на два листа.

Сделано всё было аккуратно. Владелец сам подаёт жалобу, инспектор приезжает на следующий день после того, как у клиники кончается право держать зверя, и до тех пор, пока не положишь бумаги рядом, это выглядит совпадением.

— Михал Алексеич, — сказала Люба. — А кто ж ему подсказал?

Я подумал.

Первое, что напрашивалось, я вслух говорить не стал. Слишком уж легко оно напрашивалось.

— Не знаю, — сказал я. — И вот это мне не нравится больше всего. Пахомов не тот человек, который сам ходит в надзор. Он трус, он показал это на осмотре, врал мне про адрес и путался. Такие сами жалоб не пишут.

— Значит, кто-то помог, — сказал Денисов.

— Именно, — сказал я. — И я даже не понимаю, откуда он это взял. Мы Пахомова видели один раз, он ушёл ни с чем и с тех пор только звонил.

Денисов достал ручку.

— Справку о звонке подошью к материалам Мшистого, — сказал он. — Время, содержание, кто принял. Любовь Степановна, напишу я, вы прочитаете и распишетесь, что с ваших слов записано верно.

— Распишусь, — сказала Люба.

Из прохода донёсся шёпот.

— Кто такой Пахомов?

Нюша стояла на своём месте, всё в той же позе, и шевелила только пятачком.

— Хозяин Мшистого, — сказал я.

Она помолчала.

— При Мшистом эту фамилию не произносите, — сказала Нюша. — У него от неё пульс скачет, я слышу через стену.

— Слышишь через стену? — спросил я.

— Я в проходе стою, — сказала Нюша. — Мне всё слышно. Я вообще много чего слышу.

Из смотровой вышла хозяйка кролика, я проводил её до стойки, договаривая на ходу.

— Хондропротекторы в еду не мешать, — сказал я. — Он их выплюнет вместе с едой и потом две недели будет обходить миску. Кладите на корень языка и придерживайте морду.

Я вызвал такси на половину восьмого.

Собирались мы двадцать минут, потому что Феликс потребовал внести в опись всё, что кладут внутрь, Паскаль отказался ехать в переноске, где возили Киселя, объяснив это тем, что она пахнет чужой болезнью.

Машина ждала у бордюра с работающим двигателем. Обе переноски я поставил на заднее сиденье рядом с собой, сетками к себе, и придержал рукой.

Водитель посмотрел в зеркало.

— Кого везём? — спросил он.

— Сова и хамелеон, — сказал я. — С работы забираю.

— А. Понятно.

Что ему стало понятно, я уточнять не стал.

Я держал руку на переносках и думал о том, что делаю.

Двадцать один год мне было последний раз сорок лет назад. Тот мальчик жил в общежитии и не имел ничего, кроме конспектов. Скажи ему кто-нибудь, что он повезёт через весь Питер говорящую сову и говорящего хамелеона, спрятанных от государства, он покрутил бы пальцем у виска.

Машину тряхнуло на выбоине.

Переноски подскочили и стукнулись друг о друга углами.

— Ой! — сказали слева. И голос подозрительно был похож на Феликса.

Водитель дёрнул головой и посмотрел в зеркало.

— Было неожиданно, да, — продолжил я так, чтобы было похоже будто я ойкал.

Он посмотрел ещё раз и вернулся к дороге, а перед светофором перестроился и взял правым колесом вторую выбоину, глубже первой.

Переноски поехали.

— Да что ж такое! — сказал Паскаль. — Я держусь когтями! У меня когти по пластику скользят!

— Прошу вести аккуратнее, — сказал Феликс.

Сказал он это своим дикторским голосом, которым объявляет пункты особого мнения, и в закрытой машине его было слышно очень хорошо.

Водитель ударил по тормозам.

Сзади посигналили. Он поднял руку, извиняясь, тронулся и уставился в зеркало круглыми глазами.

Ну, приехали!

Я развернул обе переноски сетками к спинке сиденья.

Говорить надо было немедленно, потому что пауза здесь стоила дороже любой ерунды, которую я мог сказать.

— Я в цирке выступаю, — сказал я скучным голосом.