— Где? — неверящим тоном спросил водитель.

— В цирке. Номер с говорящими животными. Там динамики в переносках, запись идёт с телефона, мы синхрон репетируем. Аппаратура китайская, срабатывает от тряски.

Он молчал полквартала.

— От тряски, значит, — сказал водитель.

— Уже второй комплект, — ответил я. — Первый я вернул.

Он выдохнул и расслабился, потому что в дешёвый динамик поверить легче, чем в говорящую сову.

Из-под сиденья послышалось бубнение.

Света в переноске у Феликса теперь было мало, и он взялся за единственное, что ему осталось.

— Позднее торможение, — говорил он вполголоса. — Перестроение без указателя поворота. Нарушение рядности.

Я кашлянул.

— Дистанция не выдерживается вообще, — продолжал комендант.

Я кашлянул громче.

— Вы бы горло полечили, — посоветовал водитель.

— Простыл, — сказал я. — На работе сквозняки.

— А где выступаете-то? — спросил он вдруг. — Я бы с детьми сходил, у меня младшая как раз животных любит.

Вот тут я понял, что расплата пришла быстрее обычного.

— Дом культуры на Ветеранов, — сказал я. — Только у нас программа не постоянная, мы приезжаем.

— А когда будете?

— Афишу вешают за две недели, — сказал я. — Точнее не скажу.

— Творческая работа.

Я согласился, что творческая. И прошипел в сторону переносок:

— А ну-ка тихо там оба, а то снимут с довольствия.

Молодец, Покровский. Теперь у тебя цирк на Ветеранов и человек, который повезёт туда двоих детей.

Остаток дороги комендант рецензировал езду, я кашлял, а водитель рассказывал, что раньше работал на грузовых. У подъезда он вышел и помог мне выставить переноски на асфальт, хотя я не просил.

— Слушайте, — сказал он. — А он точно записанный?

— Кто? — спросил я.

— Ну который «прошу вести аккуратнее», — сказал водитель. — Прямо как живой ругался.

— Точно записанный, — сказал я. — Только качество ужасное. Придётся всё переписывать.

Я взял переноски и пошёл к подъезду.

За спиной хлопнула дверь машины, и стало слышно, как он с кем-то говорит по телефону.

— Слушай, — говорил водитель. — Сейчас расскажу, кого вёз.

В прихожей горел свет.

Обе переноски я открыл прямо на полу.

Феликс вышел первым, осмотрел прихожую и поднялся на спинку кухонного стула, где устроился как на насесте. Паскаль ушёл по шторе на карниз, свесил хвост и стал серым в тон обоям, оставив зелёными только глаза.

— Полка висит косо, — сказал Феликс.

Я стягивал ботинок и не сразу понял, о чём он.

— Какая полка? — спросил я.

— Над тумбочкой. Уклон вправо, градуса два.

— Пыль на верху шкафа, — продолжил за ним Паскаль. — Отсюда отлично видно. Слой ровный, значит, лежит давно.

— Холодильник грязный, — сказал Феликс, повернув голову к кухне. — Дверца шкафчика не закрыта до конца, там горит лампа и стоят три предмета. Чайник без воды. Розетка над столом не заземлена.

Я сунул ботинки под тумбочку.

— Мы сутками работаем, — сказал я. — Домой приезжаем спать. Пыль на шкафах стоит у нас в списке дел последней, и очередь до неё не доходит.

— Беспорядок в быту есть первый признак общего упадка дисциплины, — настаивал Феликс.

— Спасибо, — легко сказал я.

— Перехожу к инспекции санузла, — сказал комендант и слетел со стула.

Щёлкнул замок.

Олеся вошла с сумкой в одной руке и ключами в другой, и по тому, как она поставила сумку, было видно, какая была смена. Она увидела сову посреди коридора и хамелеона на карнизе и улыбнулась.

— О, — протянула Олеся. — У нас гости.

Феликс договорил то, что начал.

— И ужин не приготовлен, — сказал он.

Улыбка у неё сошла.

Она постояла секунду, молча сняла пальто, повесила его, разулась и прошла мимо совы в спальню. Дверь она закрыла плотно, без стука.

В прихожей стало тихо.

Я присел перед Феликсом на корточки, потому что сверху вниз такие вещи не говорят.

— Ты обнаглел, комендант, — хмыкнул я.

Голос я не поднял.

— Профсоюз тебе сделали, — сказал я. — Требования рассмотрели, особое мнение выслушали, честь офицерскую признали письменно. Меру ты за этим потерял.

Феликс молчал.

— Мы с Олесей пашем, — родолжил я. — Она приходит домой в восемь вечера с ног валясь, и это её дом. Тебя сюда привезли гостем, ради твоей же безопасности, потому что завтра в клинике будет зверь, при котором тебе находиться нельзя.

— Я понимаю обстановку, — сказал Феликс.

— Обстановку ты понимаешь. Ты человека не понимаешь. Олесю обижать нельзя. Ещё одно слово таким тоном, и ночевать ты будешь на балконе, и никакой устав тебе не поможет, потому что балкон это моя территория.

Комендант сжался и стал ощутимо меньше.

— Михаил прав, — поддержал с карниза Паскаль.

Феликс поднял голову.

— Я не против, чтобы ты был главным, — сказал Паскаль. — Мне всё равно, кто главный, у меня своя работа. Но ты берега перестал видеть, Феликс. Следи за собой, а не только за полками. И другими зверями.

Феликс долго смотрел в одну точку у плинтуса, и по нему было видно, что он заново прокручивает всё сказанное за последние пять минут и что удовольствия ему это не доставляет.

— Признаю, — сказал он так тихо, что я едва разобрал. — Нарушил субординацию гостя.

Он помолчал.

— Я извинюсь, — сказал комендант.

Лететь он не стал.

Он пошёл к спальне пешком, переваливаясь и стуча когтями по паркету, и шёл он эти шесть метров долго.

В дверь он постучал клювом.

Дверь открылась.

Олеся стояла на пороге в домашней футболке, с полотенцем в руках, и смотрела вниз.

Феликс поднял голову.

— Я зарвался, — сказал он. — Права не имел. Мне объяснили, и я согласен со всем. Простите.

Она присела на корточки.

— Иди сюда, — сказала Олеся.

Она взяла его обеими ладонями под грудь, он позволил и даже не растопырил крылья, хотя обычно на руки никому не давался, кроме Ксюши, и то через раз.

Олеся прижала его к себе.

— Я всё понимаю, — сказала она. — Я тебя всё равно люблю, пернатый бюрократ. Только меру знай.

— Я за вас переживаю, — выдохнул Феликс ей в плечо.

— Знаю.

Она включила лампу на кухне и открыла холодильник.

Феликс был прав. Початая банка огурцов, кусок сыра, полпалки колбасы и молоко на дверце.

— Ужин из того, что есть, — сказала Олеся.

— Мой любимый жанр, — улыбнулся я.

Хлеб был, и это решало дело.

Я резал, она раскладывала, и через десять минут на столе стояли бутерброды, чайник и блюдце с кормами, которые я взял из клиники специально для зверей.

Феликс ел молча. Он не сказал ни слова. Я это заметил, но хвалить не стал.

Паскаль спустился по шторе на стол, прошёл по нему и остановился напротив Олесиной чашки, глядя в неё сверху.

— Сладкое есть? — спросил он.

— Нет, — ответил я.

— Я спросил не у вас.

— У тебя поджелудочная, — также продолжил я. — Эклер на этой неделе ты уже получил. Следующий по расписанию.

Олеся встала и открыла шкафчик над мойкой.

Порылась она недолго и достала пакет сушёных бананов, о котором я вообще не помнил и который лежал там, судя по всему, давно.

— Вот, — сказала Олеся. — Это же не эклер.

Паскаль развернулся к пакету.

Я забрал у неё пакет и прочитал таблицу на обороте. Читать такие вещи я приучен давно.

— Сорок семь граммов сахара на сто, — сказал я.

— Сколько? — спросила Олеся.

— Сорок семь, — сказал я. — В свежем банане около двенадцати. Из сушёного ушла вода, а сахар остался, и на ту же дольку его теперь приходится вчетверо больше.

Я достал один кружок, отломил от него четверть и положил её перед хамелеоном, а остальное убрал и закрыл пакет.

— Вот это предел, — сказал я. — Две дольки, и у него скакнёт глюкоза так, что задние лапы перестанут держать, и я потом буду сидеть тут до утра и капать ему физраствор.

Он взял четвертинку, положил её на язык и стал жевать.