Стойка у неё устроена так, что за ней хочется работать. Слева стакан с ручками, все пишут.

Справа стопка бланков, под ней два карандаша. Журнал переписан начисто, и на новой странице почерк не изменился, хотя между ней и первой у Любы был целый день и одна проверка нервов. Под стеклом лежит расписание смен и телефон Макарыча.

В её кресле я сидел и думал про четверг, без слов, одними пунктами.

Жалоба Пахомова, поданная через юриста. Требование с нотариальной доверенностью.

Две фотографии, где бык четвёртого уровня стоит в холле под лицензией до второго. Внеплановая выездная, подписанная Комаровой лично во вторник, за день до жалобы. Всё это ложится в папку и работает вместе, и ни один из моих ходов эту папку не разбирает. И где-то поверх всего этого сидит Гольдман, который сказал слово «шоу» и попросил ничего не планировать на следующие выходные. Отдельной строкой шёл Сенклер.

Про него я думал дольше, чем собирался. В прошлой жизни я держал в голове по девять таких линий одновременно и ни одна не мешала другой, потому что все они шли внутри одной организации, по её правилам и с её ресурсом за спиной.

Здесь у меня клиника на окраине, шесть человек в штате и чек в кармане пиджака. Человек, которому я должен миллион, пожал мне руку при четырёх сотнях свидетелей и сказал, что следит за моими успехами. В прошлой жизни я бы уже понял, что это значит. В этой я понимал только, что мне это ещё объяснят, и объяснят в доме Гольдмана, у которого на этот вечер свой сценарий.

Под утро в окно стало видно двор. Ничего не погасло, никто не постучал, ни один зверь не подошёл к двери. Я дописал журнал одной строкой: происшествий нет. Феликс на антресоли потребовал занести, что старшим по холлу был он, и я занёс.

Смолина пришла первой и сразу увидела кружку с нетронутым чаем.

— Домой, — сказала она.

— И вам доброе утро, Екатерина Андреевна.

— Домой, Михаил Алексеевич. Правило не для красоты писали, и писали его, между прочим, вы.

— Да еду я, еду. Сдам смену и поеду.

— Сдавайте быстрее, я уже переоделась.

Я уехал и проспал до обеда, чего со мной не случалось с весны, а вернулся к тому часу, когда очередь в холле уже рассосалась. У Мшистого кончился карантин.

Я зашёл в изолятор один. Зверь встретил меня у двери, поднялся сам, без приглашения, и ткнулся мордой в ногу.

За две недели шерсть на нём отросла так, что тот участок стрижки, который мы делали при поступлении, сравнялся с остальными. Миска была вылизана до блеска. При мне он поел, не оглядываясь и не уходя в угол, и после двух недель в четырёх стенах это лучший признак.

Я осмотрел его в последний раз: зубы, дёсны, уши, живот, кожа под шерстью на месте старых расчёсов.

Две недели назад этот зверь лежал на боку и не поднимал головы, а хозяин его в это время писал на нас жалобу. Теперь он стоял передо мной, упираясь лапами в пол, и ждал, когда я закончу, чтобы снова ткнуться мордой в ногу.

Я записал в карту и вышел в холл.

Звонить владельцу самому — работа не главного врача, этим занимается стойка. Но Пахомов написал на нас жалобу, и разговор с ним должен был услышать кто-то ещё, кроме меня.

— Любовь Степановна, найдите мне номер Пахомова.

— Ото, — сказала Люба и полезла в базу. — Сейчас найдём вашего красавца.

Денисов оторвался от бумаг и посмотрел на меня.

— Сами будете звонить?

— Сам буду. И при вас обоих, чтобы потом не пересказывать.

Я включил громкую связь и положил телефон на стойку. Гудки шли долго. Трубку сняли на седьмом.

— Ну, — сказал голос.

Голос был тягучий, с тем особым удовольствием, с каким человек растягивает слова, когда ему некуда спешить и когда он с утра уже принял.

— Пахомов Сергей Витальевич? Это ветеринарная клиника, Покровский Михаил Алексеевич. По вашему зверю.

— А-а-а. До-о-октор.

Он произнёс это так, что слово «доктор» стало ругательством.

— Карантин окончен, — сказал я. — Мшистый здоров, ест, вес набрал. Можете забирать. Сегодня, если удобно.

— Мне неудобно.

— Хорошо. Скажите, когда удобно, подстроимся.

В трубке помолчали. Потом Пахомов засмеялся, коротко и без веселья.

— Завтра, — сказал он. — Завтра заберу. Вместе с проверкой.

Люба за стойкой перестала печатать.

— Ты понял, доктор? Я приеду, и она приедет. И мы с ней вдвоём посмотрим, как ты там моего зверя две недели держал без моего согласия. Готовься.

— Хорошо, Сергей Витальевич, ждём вас завтра, — сказал я. — Зверь будет готов с утра.

— Я и не сомневался.

Он бросил трубку. Разговор занял меньше минуты. За эту минуту он ни разу не спросил, как зверь себя чувствует, чем болел и почему две недели, хотя именно про две недели он написал в жалобе.

Я взял телефон со стойки и убрал в карман. В холле было очень тихо, если не считать холодильника в процедурной.

— Значит, завтра при Комаровой, — сказал Денисов.

— Значит, при Комаровой. Другого он и не придумал бы.

— Он же специально. Он при ней будет играть оскорблённого владельца, а она это запишет в акт.

— Будет играть, конечно. Он для этого и сказал, что завтра.

Люба сняла очки и посмотрела на нас обоих.

— Та и хорошо, — сказала она. — При свидетелях.

Мы с Денисовым повернулись к ней.

— А шо вы смотрите? Он вам по телефону нахамил, а вы ему всё «удобно, подстроимся». При ней он так же начнёт. И она это увидит. Она ж не глухая, Михаил Алексеич. Она тётка вредная, но она ж тётка, а не стенка.

Денисов открыл рот и закрыл.

— Любовь Степановна, вы мне этот звонок запишите в журнал, — сказал я. — Время, кто звонил, что сказал, что мы ответили. И дословно, без смягчений.

— Прям дословно? Он же там…

— Вот прям дословно.

— Ото хорошо, — обрадовалась Люба и потянула к себе журнал.

В изолятор я зашёл ещё раз, перед самым концом приёма. Мшистый лежал у двери, положив голову на лапы. Я присел рядом на корточки и почесал его за ухом, там, где у него шрам от старой ссадины.

— Завтра, — сказал я.

Он посмотрел на меня. Потом придвинулся ближе к двери и лёг так, чтобы касаться боком её нижнего края.

Последнего пациента Люба закрыла кассой, и в ту же минуту дверь открылась. Артур вошёл размашисто, толкнув дверь плечом, и остановился на пороге, отыскивая меня глазами. Я не видел его четыре месяца. За это время он стал шире в плечах, темнее лицом и старше глазами, и куртка на нём была другая, дорогая, с нашивкой гильдии на рукаве.

Мы обнялись. Крепко, молча, с хлопком по спине, и стояли так секунды три, что для двух мужчин многовато, и никто из присутствующих ничего по этому поводу не сказал. Под курткой у него прощупывались плечи другого человека. За четыре месяца он набрал килограммов пять, и набрал их в тех местах, где они появляются от работы, а не от еды. Лицо обветрилось. На тыльной стороне правой кисти шёл свежий рубец сантиметра в четыре, заживший без швов и потому неровный.

— Ну ты даёшь. Четыре месяца, ни звонка, ни слова, а потом здрасьте, — специально преувеличил я.

— Я писал смс-ки, — усмехнувшись, ткнул в меня пальцем Горай. — Так что не надо наговаривать.

— Это не считается, — со улыбкой отрещал я.

Дальше его разобрали те, кто его знал.

Саня хлопнул по спине и тут же начал что-то рассказывать, глотая половину слов. Ксюша улыбалась и молчала, и молчала она в том числе о том, что видела его в самый тяжёлый его месяц. Денисов, встречавший его один раз, пожал руку и представился по имени-отчеству.

Половина клиники при этом видела Артура впервые. Любовь Степановна пришла к нам летом, Смолина месяц назад, и для них он был парнем из Саниных историй.

— Знакомьтесь, — сказал я. — Артур Горай. Он тут у нас, можно сказать, стоял у истоков, только истоки тогда помещались в одну комнату. Любовь Степановна, наша стойка, касса и вообще половина клиники. Екатерина Андреевна Смолина, второй врач.

— Очень приятно, — сказал Артур.