— Что? — не поняла Олеся. — Что он сказал?

— Он сказал, что мы в четвёрке, — объяснила Валерия.

— Кто? — спросила она.

— Мы, деточка. Мы в четвёрке.

Олеся посмотрела на меня, я кивнул. Четыре стола из восьми уже собирали свои вещи.

Второй этап шёл под жребий. К каждому столу выносили закрытый ящик, и что в нём, никто не знал до команды. Нам достались говядина на кости, морковь, брюква, корень петрушки, и по лицу Олеси я понял, что это хорошо. Дальше она командовала уже без раскачки.

— Мясо снимаем с кости, кость сразу в кастрюлю, у нас будет на чём варить. Корень мелко, морковь крупно. Брюкву в кипяток на две минуты, иначе она нам всё перебьёт.

— А если не в кипяток? — уточнила Валерия.

— Тогда мы подаём судьям брюкву, а всё остальное будет к ней гарниром. Валерия Иосифовна, соус должен увариться вдвое, а у вас средний огонь.

— Прибавляю, деточка.

Валерию она поставила на соус, а Гольдмана на плиту. Всё, что решает вкус, взяла себе, а мне отдала разделку.

— Тоньше, — сказала она мне через плечо. — Ещё тоньше.

— Тоньше не будет держать форму, — сказал я.

— Будет, — ответила Олеся. — Режь.

Я резал. Мясо резалось легко, и на середине работы Валерия перестала мешать в сотейнике и стала смотреть.

— Давид, — позвала она. — Ты посмотри, как он режет.

— Он хирург, — отозвался Гольдман от плиты.

Отвечать на это я не стал, потому что ответ у меня был длинный, и начинался он с того, что рука, которая много лет держала скальпель над открытым Ядром, ножом по доске работает сама, без участия головы, и мыслей в этой работе не больше, чем в ходьбе. Мысли шли отдельно и совсем про другое.

Мясо ушло на сковороду, и минуты на три работа встала. Гольдман стоял рядом со мной у края стола и вытирал руки о фартук.

— Давид Маркович, — я положил нож на доску. — Чем он вообще занимается? Я знаю только мрачную сторону медали.

А откуда я его знаю, ему вообще лучше не знать. Хотя, возможно, когда-нибудь я и расскажу.

— Деньгами, — отозвался Гольдман. — Своими и чужими. У него банк, но банк держат для отчётности, а живёт он с того, что даёт людям, которым в банке не дают. Проценты ставит такие, что человек несёт их годами. И при этом за ним не числится ни одного трупа. Ему незачем. У него платят.

— Мне ли не знать.

— Знаю, — сказал он. — Знал ещё до того, как первый раз вам позвонил.

Я повернул голову. Он смотрел на сковороду.

— Ну а как вы думали? — хмыкнул Давид Маркович. — Я не завожу дел с людьми, про которых ничего не знаю. Про вас я узнал всё, что можно узнать за деньги, и немного сверх того.

Удивляться было нечему, и я не удивился. Цепляло другое: знал он это давно, а достал ровно сегодня, к тому вечеру, когда оно ему понадобилось, и позвал меня, зная, кому я должен.

— И давно вы это держите при себе?

— Достаточно давно, чтобы позвать именно вас, — сказал он.

Гольдман сбился один раз за этап. Он перевернул на сковороде раньше команды, потому что ему показалось, что пора.

Олеся обернулась. Она молча, даже бровью не поведя, посмотрела на сковороду, потом на него и задержала взгляд.

— Извините, — сказал Давид Маркович.

Валерия уронила ложку в соус.

— Двадцать лет, — объявила она залу. — Двадцать лет и три месяца я не видела, чтобы этот человек извинялся у плиты. Деточка, я вас никуда отсюда не отпущу.

— Валерия Иосифовна, соус, — сказала Олеся.

— Да-да, — сказала она.

Тарелки собрали с запасом. Судьи прошли те же четыре стола тем же порядком, на этот раз быстрее и почти не переглядываясь. Ведущий взял микрофон, не дожидаясь, пока они дойдут до кулис.

— Финальная пара, господа! В финал выходят стол номер четыре, наш бессменный лидер, и стол номер шесть. Шестой стол, тёмные лошадки этого сезона! Прошу зал оценить.

Зал оценил, кто-то в дальнем конце свистнул, на него зашикали. Олеся взвизгнула и повисла на Валерии, та её подхватила, и они некоторое время топтались на месте, держась друг за друга. Гольдман хлопнул меня по плечу так, что я качнулся.

— Ну вот, — выдохнул он. — Теперь начинается.

Я нашёл глазами четвёртый стол.

Сенклер стоял к нам лицом. Он смотрел на меня, было понятно, что смотрит он уже не первую минуту. Расстояние между нами было метров пятнадцать, на таком расстоянии лица не читаются, но усмешку я разглядел.

Он один раз мне кивнул.

Столы сдвинули к центру, остальные шесть команд встали вдоль стен, вместе с гостями в вечернем, и от этого зал стал похож на операционную с наблюдателями на галерее.

Третий этап прошёл быстро и остался в памяти как набор движений. Финал начался, когда двое в перчатках вынесли и поставили на каждый стол по подносу, накрытому крышкой.

— Испытание финала! — голос у ведущего был счастливый. — Речной Мохнач!

Крышки сняли.

На подносе лежала тёмная тушка килограмма на три, с плотной короткой шерстью на лапах, уже разделанная и подготовленная. Олеся наклонилась над ней, потрогала пальцем, потом ещё раз, и лицо у неё стало другое.

— Господа, — продолжал ведущий, расхаживая между столами. — Господа, я обязан предупредить. За семь лет этого зверя нам подавали одиннадцать раз. Ещё никто не приготовил его сочным! Ни разу! Это мясо, которое проигрывает у всех, кто к нему прикасается. Время пошло!

У четвёртого стола уже стучали ножи. Масло на их сковороде зашипело, пока мы ещё стояли. Сенклер на тушку даже не взглянул, он следил за руками своих людей, коротко показывая пальцем, где остановиться.

— Миш, — сказала Олеся. — Я не знаю, что это.

— Да как обычное мясо сделаем, деточка, — заторопилась Валерия. — Обжарим, потушим, хуже не будет.

— Хуже будет, — возразил я.

— Похоже, проиграли, — Гольдман наклонился ко мне через стол и понизил голос. — Ничего. Тогда заканчиваем и идём знакомиться. У вас с ним общая тема, вы у него занимали, я с вами подойду. Второй способ ничем не хуже.

— Плохая идея, — отрезал я.

Подойти к Сенклеру после проигрыша означало подойти к нему в позиции снизу, и в этом качестве он меня уже знал. Мне это не давало преимуществ.

А дальше я вспомнил.

Той работе было много лет, и большая её часть прошла между госпиталем и корпоративной столовой, где варёная брокколи по вторникам считалась заботой о сотрудниках. Но регулярно отделение вытаскивали в ресторан за счёт Синдиката, и в один такой год я сидел за столом, на котором стояло это самое мясо, и оно было мягким.

Повар вышел к залу, потому что его позвали, и объяснил. Говорил он как технолог, оттого я и запомнил, волокно у Мохнача идёт плотным жгутом, внутри почти нет влаги, и любая долгая температура превращает его в верёвку.

Значит, волокно надо ломать ещё до огня. Кислота ломает. Лук отдаёт сок, уксус работает быстрее лука, вместе они делают за четверть часа то, чего не сделает ни один маринад за ночь. И короткий огонь, вдвое короче, чем на вид просит тушка.

— Так, — сказал я. — Слушайте меня.

Все трое повернулись, сомневаться в чужом рецепте было уже поздно.

— Олеся, лук. Кольцами, много, весь, что есть, — я взял нож. — Валерия Иосифовна, уксус, разбавить водой один к трём, миску побольше. Давид Маркович, чеснок и сковороду на максимум, ставить по моей команде и не раньше.

— Ты никогда в жизни не готовил, — Олеся смотрела на меня. — Ты яйцо варишь по таймеру.

— Знаю, — сказал я.

— Миш, это финал, — сказала Олеся.

— Доверься мне, — сказал я.

Она застыла. Потом взяла нож, лук пошёл кольцами сплошным потоком. Мясо я нарезал поперёк жгута, толщиной в палец, и, сложив в миску, залил разбавленным уксусом. Луком завалил доверху и перемешивал руками, пока не выступил сок. Дальше надо было ждать, а ждать в финале тяжелее всего.

Пятнадцать минут в чужой кухне идут дольше, чем в операционной, потому что в операционной они заняты работой. Я стоял над миской и думал о том, что до четверга оставалось пять дней. Карантин Мшистого кончался в среду, и ни один из двух ходов за прошедшие часы не стал лучше, чем был за столом в ординаторской.