Голову она поворачивала медленно, по сантиметру. Я повернулся следом.

На пороге стоял невысокий человек лет шестидесяти в сером костюме и серой шляпе, с седой бородкой. Шляпу он снял и стряхнул с полей дождевую воду, а холл сурово оглядел поверх очков. На бланках под рукой Комаровой этот взгляд задержался дольше, чем на всём остальном.

— Что вы тут устроили, Антонина Викторовна? — спросил он.

— Валерий Петрович, — выговорила Комарова.

Имя я слышал один раз, давно и в Санином исполнении. Саня тогда изображал в лицах, как Комарова повторяет в телефон «да, Валерий Петрович», а трубка лает на неё так, что слышно с трёх метров. Сейчас Саня стоял у стены с открытым ртом.

— Я задал вопрос, — сказал он.

— Внеплановая выездная проверка, Валерий Петрович, — Комарова выпрямилась над стойкой и спрятала ручку за спину. — По жалобе гражданина. Выявлены грубые нарушения, я как раз оформляю…

— Я вижу, что вы оформляете, — сказал он.

Он прошёл к стойке, по дороге кивнув Пуховику. Барс проводил его взглядом и остался лежать. Вошедший протянул руку, и Комарова сама вложила в неё недописанный акт. Читал он стоя, быстро, держа лист на отлёте. Потом так же молча вынул из её папки остальные бумаги и разложил их в ряд. По двум датам он постучал ногтем.

— Уведомление подписано вами во вторник, — сказал он. — Жалоба зарегистрирована в среду. Объясните мне эту последовательность.

— Оперативная информация, Валерий Петрович. Поступил сигнал…

— От кого? — спросил он.

Комарова открыла рот и закрыла. Человек в сером подождал ответа ровно столько, сколько требовала вежливость, и повернулся ко мне.

— Серебряников, Валерий Петрович, — представился он. — Антонина Викторовна служит под моим началом. Пока служит. Михаил Алексеевич, не сочтите за труд, покажите мне ваше заведение. Антонина Викторовна идёт с нами.

Я показал. Второй раз за утро я шёл тем же маршрутом, только обход теперь вёл другой человек. Он заглядывал в те же шкафы, что и она, и после каждого задавал вопрос, причём спрашивал Комарову.

— Маркировка на каждой упаковке с двух сторон, дата вскрытия отдельной строкой, — он держал дверцу холодильника. — Антонина Викторовна, вы у кого-нибудь в районе такое видели?

— Нет, Валерий Петрович, — сказала она.

— И я не видел. Журнал расхода позвольте.

Люба подала журнал обеими руками. Серебряников пролистал его до августа и задержался на последнем развороте.

— Лист начисто переписан? — спросил он.

— Помарка у меня там вышла, — сказала Люба с вызовом. — В дате. Так я переписала, а порченый лист сзади подшила, шоб всё по-честному. Вычёркивать не стала, я в документах не черкаю.

— Испорченный лист подшит к журналу, — повторил Серебряников, глядя на Комарову. — Вы где-нибудь такое встречали? Я за всю службу встречал дважды, и оба раза в военном госпитале.

Дальше были шкаф с препаратами и новое крыло. В ординаторской он провёл пальцем по верху дверной коробки и показал Комаровой чистый палец. Нюша при нём снова хрюкнула и снова полезла в миску, хотя каша у неё кончилась, и минуты две свинка добросовестно вылизывала пустое дно.

— А чистота какая, — сказал Серебряников. — Образцово-показательное заведение. Хоть студентов води.

— Да они небось готовились, Валерий Петрович, — пробормотала Комарова. — Знали же про проверку. Неделю, небось, драили.

— Ничего мы не готовились! — возмутилась Ксюша на весь стационар. — Даже не думали! У нас всегда так чисто!

Саня внимательно посмотрел на свои руки. Под ногтями у него со вторника сидел клей от этикеток, переклеенных в третий раз. Люба поправила воротник. Я сохранил лицо, и стоило мне это примерно столько же, сколько Нюше её чавканье.

— Верю, — серьёзно ответил Серебряников.

В холле он остановился над фотографиями.

— А это что за бык? — спросил он.

— Животное четвёртого уровня в помещении с лицензией до второго, — оживилась Комарова. — Зафиксировано представителем заявителя, вот дата…

— Бык стоял у нас на передержке, — сказал я. — С утра до вечера, по договору, без лечения.

Денисов уже держал договор раскрытым на нужной странице. Серебряников прочёл его до подписей, и на фамилии владельца у него дрогнула бородка.

— Знаю я этого быка, — сказал он. — Хороший бык.

Обе фотографии он сложил пополам и убрал во внутренний карман.

После этого засобирался Аркадий Сергеевич. Папку он застегнул на обе кнопки и заговорил без улыбки.

— Насколько я понимаю, между должностными лицами возник служебный вопрос, — сказал он. — Я в нём не участвую и участвовать не уполномочен. Моя доверенность ограничена гражданским требованием. Сергей Витальевич, я с вами свяжусь.

— Э, — сказал Пахомов. — Ты куда?

Юрист был уже у двери. Он обошел Пуховика вдоль стены. Барс зевнул ему вслед. Колокольчик звякнул, и через окно мы увидели, как юрист в хорошем костюме пересекает двор широким шагом, переходящим в трусцу, и скрывается в арке.

Смотрели все, даже Комарова.

— А чего мы, собственно, ждали, — сказал я. — Понятно же, что мы ничего не нарушили, от слова совсем. Зверя готовы были отдать вчера, в первый час после карантина. У нас это записано.

— Записано? — переспросил Серебряников у Любы.

Люба открыла журнал на вчерашнем дне и развернула его к нему. Разговор она вчера заносила дословно, с громкой связи, при Денисове. Серебряников прочёл запись про себя, а одну строчку вслух.

— «Завтра заберу. Вместе с проверкой. Я приеду, и она приедет», — он поднял глаза на Пахомова. — Было такое?

Пахомов переступил с ноги на ногу.

— Ну было, — сказал он.

— А почему вчера не забрали? Вам предлагали.

— Так они его незаконно удерживали! — Пахомов нашёл знакомую колею и покатил по ней. — Я давно хотел забрать, мне не давали! Я хочу, чтобы всё было по закону! Где мои пять лямов?

— Антонина Викторовна, — сказал Серебряников. — Откуда гражданин вчера в середине дня знал дату вашей выездной проверки?

Она молчала. Переспрашивать Серебряников не стал.

Я решил, что пора. Вчера я говорил этому человеку «вы» и «когда вам удобно». Сегодня он стоял в моём холле, дышал на моего администратора перегаром и требовал пять миллионов за зверя, забившегося от него в угол.

— Слушай сюда, — сказал я Пахомову. — Хочешь пять лямов, беги за своим дружком, пока далеко не убежал, и подавайте на меня в суд. Только я подам встречный. У меня есть акт осмотра, составленный в ночь, когда твоего Мшистого принесли с пустыря. Любовь Степановна, карту Мшистого, пожалуйста.

Люба достала из шкафа папку с зелёной наклейкой. Акт лежал в ней первым листом, двойной, с печатью и схемой, и шею на схеме я сам обвёл красной ручкой две недели назад.

— Истощение и обезвоживание, — прочёл я вслух. — Мох свалявшийся, местами с подопревшей кожей, за зверем не ухаживали месяцами. На шее под мхом кольцевой рубец от металлического фиксатора. Рубец старый, зарос полностью. Фиксатор был затянут туже допустимого и долго носился. На пустыре такой след получить негде, его оставляет ошейник, а ошейник на зверя надевает хозяин.

Пахомов побагровел и ничего не ответил.

— Можно мне? — попросил Серебряников.

Он читал акт внимательнее, чем всё остальное за это утро. Перевернул лист и долго смотрел на схему, потом вернулся к дате в начале и снял очки.

— Вы были в курсе этого, Антонина Викторовна? — спросил он.

Комарова сглотнула, и в тишине холла это было слышно.

— Мне этого не предъявляли, — сказала она.

— А должны были спросить сами, — голос он понизил, и Комарова подалась назад. — Зверь у вас на глазах шарахается от владельца, а от владельца несёт с порога. Вот в чём ваша работа заключается, Антонина Викторовна, пресекать жестокое обращение с петами, а не кошмарить клиники. Понятыми у вас записан заявитель с его юристом. Проверка назначена раньше жалобы. А лицензию вы пришли отбирать у людей, открывших ночью дверь умирающей ласке. Вы уволены.