Гадицкий помолчал. А потом сказал то, отчего я лишний раз уверился в нем.

— Я напишу так, чтобы помогло, — сказал он. — И я покажу это первым Владимиру Константиновичу. Он вредный, но он честный. Если в таблице появится живой исход, он это не спрячет.

— Больше мне ничего не нужно, — сказал я.

— А про свинью не будет ни строчки, — сказал Галицкий.

Он закрыл блокнот и положил на него ладонь.

— Михаил Алексеевич, можно я скажу одну вещь? Она не по делу.

— Говорите.

— Мне двадцать восемь. Я в институте шесть лет. За шесть лет меня ни разу ни о чём не попросили.

— В каком смысле?

— В прямом. Мне давали задания. Съездить, снять, посчитать, свести в таблицу. А попросить, чтобы я чего-то не делал, потому что от этого кому-то будет плохо, никто ни разу не догадался. Потому что никому не приходило в голову, что от моих таблиц может кому-то стать плохо.

Он поправил очки.

— Мне сегодня первый раз объяснили, что я живой человек с прибором, а не приложение к прибору. Я это запомню.

Я кивнул. Отвечать на это было нечего.

— С-спасибо, — добавил он. — Я п-привезу второй датчик, он точнее.

По плитке за дверью простучали копыта. Стучали они тяжело, вразнобой, и после третьего удара пошли ровнее.

— Встал, — сказал я и открыл дверь.

Дверь открывалась медленно, по этой медлительности было понятно, что открывающий никуда не спешит.

Феликс сидел на спинке стула с полуразведёнными крыльями и держался так, чтобы оказаться в проходе первым. Он был предельно напряжен и сосредоточен…

Паскаль стал в цвет обоев, до кончика хвоста, от него оставались только глаза, но и те он прикрыл.

В прихожую вошла…

Олеся.

Увидела сову в боевой стойке, постояла немного, держась за ручку двери, и поняла, что в квартире всё в порядке и что эти двое к её приходу приготовились всерьёз.

— Чего нахохлились? Я сумку забыла и решила заодно вас проверить. Постучала, послушала.

Она взяла сумку и перевесила на плечо.

— А вы уже драться собрались. Молодцы, конечно. Только действуйте тихо, ладно? Без криков.

Феликс не спеша сложил крылья, одно за другим.

— Учения прошли штатно, — отчеканил он.

Обои у комода пошли рябью, и из них проступил Паскаль.

— Меня не было видно, — сказал он.

— Тебя было слышно, — сказала Олеся. — Ты дышал.

— Я дышал беззвучно.

Она поправила сумку и вышла. Щёлкнул нижний замок, за ним верхний. Каблуки простучали по лестнице.

Феликс сел. Паскаль сполз с обоев на пол и там растёкся, не выбирая цвета, отчего вышел пятнистым, в обои с одной стороны и в паркет с другой.

За диваном заскреблось. Скреблось коротко, три раза, и в этом звуке не было ничего человеческого.

Феликс слетел со стула. Он снова развёл крылья, на этот раз до конца. Паскаль под ним мгновенно ушёл в цвет паркета и вытянулся вдоль плинтуса.

Из-за дивана вышел зверь.

Он был размером с хорошую кошку, пятнистый, с длинными лапами и короткой мордой, на кончиках ушей у него потрескивали искры. Вышел он не торопясь, сел посреди комнаты, обернул хвост вокруг лап и посмотрел на них с интересом.

— Всего лишь мелкий зверь, — сказал Феликс.

— Всего лишь, — согласился Паскаль и проступил из паркета.

Титан стоял посреди холла на всех четырёх, его заметно качало. Он переставлял передние ноги маленькими шагами, ловя равновесие, голова ходила тяжело, потому что весила килограммов сорок и пока что жила отдельно от остального тела. Ксюша стояла у его шеи не убирая ладонь.

Я подошёл под левый бок и положил обе руки ему на лопатку.

Ядро шло ровно. Широко, медленно, без провалов на выдохе, как и полагается тяжеловозу, который выспался под препаратом и проснулся своим ходом. Я послушал, отмечая то, что не увидел бы ни один прибор, ритм держался одинаковым, когда бык переступал, стоял, и когда мотал головой. Значит, контур полностью закрылся и нагрузка его не проваливает. Такого зверя можно грузить.

— Годится, — сказал я. — Ещё пять минут, и грузим.

Гадицкий прощался у стойки. Делал он это обстоятельно, с каждым по очереди, чемодан при этом держал в руке, будто боялся, что его унесут.

— Спасибо за борщ, — он поклонился Любе. — Я такого не ел с института.

— Та приезжайте ещё, я наварю, — откликнулась Люба.

Смолиной он поклонился ниже. Екатерина Андреевна посмотрела на него, подумала и протянула руку, и он пожал её так осторожно, будто она могла отломиться.

— Ксюша, — он запнулся. — Вы единственная, кто д-догадался. Про кота. Я бы сам не сообразил, что с ним на руках у меня получается.

— Да я просто лоток несла, — буркнула Ксюша и стала красная.

Денисову он пожал руку. А Сане он сказал, что раствор, наверное, уже застыл.

— К понедельнику, — хмыкнул Саня.

Я смотрел на это и понимал, чего он добивается. Человек, который шесть лет ездил по объектам и собирал цифры, впервые попал туда, где его назвали по имени, накормили борщом и дали подержать кота. Сейчас он обходил всех по одному, чтобы каждый запомнил, и сам запоминал каждого, он делал это с тем усердием, с каким собирают что-то, чего раньше не было.

— Я был очень рад со всеми познакомиться, — сказал он наконец. — Правда. Я приеду ещё.

Ему ответили тем же, и искренне.

Потом он подошёл к проходу, где Нюша стояла на том же месте, что и с полудня.

— До свидания, — сказал ей Гадицкий, глядя прямо в глаза.

Она не пошевелилась.

На обратном пути он остановился у пледа и посмотрел на барса.

— И вам, барс.

Пуховик поднял голову, подержал её и уложил обратно на лапы. Гадицкий вышел, а вместо него зашли грузчики. Началась погрузка Титана.

Я встал быку под левый бок, вплотную, так что плечо пришлось к лопатке и пошёл. Титан двинулся следом, шаг в шаг, тяжело, через порог и вниз по крыльцу.

На трапе он встал. Постоял, перебрал передними, опустил голову, и стало понятно, что дальше он сам не пойдёт, потому что металл под ногами гудел, а за спиной у него уже никого не было.

Старший перевозчик поднялся на трап с другой стороны. Команды ему никто не давал. Он обошёл быка спереди, встал справа, к лопатке, вплотную, и просто стоял.

— Мы запомнили, — сказал он мне через холку. — Про тепло.

Утром эти двое тянули его за недоуздок вдвоём, упираясь пятками, и один при этом объяснял быку всё, что о нём думает. Восемь часов спустя старший сам, без команды и без объяснений, встал туда, куда надо, и нашёл единственное правильное место у правой лопатки.

Я за много лет перевидал достаточно людей, работающих со зверями за деньги, и научился различать два сорта. Одни делают, как привыкли, и переучиваются только под приказом. Другие однажды видят, что бывает по-другому, и с этого дня делают именно так. Первых большинство.

Дальше мы пошли вдвоём, медленно, в полшага, и каждый держал своё плечо у своей лопатки. Бык поднял голову, повёл ушами и двинулся, трап под ним загудел на весь двор. Второй перевозчик стоял внизу с верёвкой в руках и поднимать её не стал.

В кузов Титан вошёл сам, развернулся там и встал мордой к выходу.

Саня закрыл борт. Держал он его обеими руками до последних десяти сантиметров и опустил щеколду без стука, всё это молча, потому что про звук я сегодня дважды говорил при нём.

Фургон выехал со двора, притормозил у арки и ушёл направо.

Гадицкий стоял на крыльце с чемоданом.

— Ну, я к метро. Мне ещё всё это в таблицу переносить.

Он пошёл через двор, колёсики застучали по нашей плитке. В воротах он обернулся и помахал.

— Хороший мальчик, — вздохнула Люба.

— Хороший специалист, — поправила Смолина.

Во дворе стало пусто.

Я постоял на крыльце и почувствовал то, чего не чувствовал с самого утра. Весь день на этом здании лежало одеяло. Тонна двести спящего тяжеловоза с Ядром четвёртого уровня давала такой фон, что под ним ничего не читалось. Прибор Гадицкого весь день показывал ему ровную серую пелену и был в этом честен.