— Я ей так и сказала.

— Правильно сказала, — я потянулся за хлебом. — Грелени на складе не лежат.

Она засмеялась, я вместе с ней. На плите оставалось ещё штук десять голубцов, за окном шёл дождь, вечер выдался редкий, от меня никто ничего не хотел. На третьем голубце я положил вилку.

Думал я при этом про холодильник в процедурной. Ксюша перебрала его во вторник до последней упаковки, а Саня трижды переклеил этикетки. Порядок мы навели образцовый. Только Комарова завтра поедет к нам с готовой папкой, и наша чистота ей ничем не мешала.

— Ты остановился на третьем, — заметила Олеся.

— Да вкусно, вкусно, голубцы тут ни при чём, — я отодвинул вилку. — Комарова завтра. Я весь вечер про неё не думал, у нас там Артур приезжал со сверчком, потом расскажу, не до неё было. А сейчас сел, наелся, и она тут как тут.

— Я помню. Ты к ней неделю готовишься.

— Готовлюсь, — проворчал я. — Я готовил журналы, хранение и сроки, — сказал я. — А она везёт жалобу, требование, две фотографии, журналы для этого ей открывать необязательно. Карантин у Мшистого сегодня кончился. Я позвонил Пахомову, предложил забрать зверя хоть сейчас. Он был пьяный и довольный, и сказал, что заберёт завтра, вместе с проверкой. Приедет скандалить при ней, чтобы это легло в акт.

— А Гольдман? — спросила Олеся.

— Гольдман сказал слово шоу, — я потёр переносицу. — Больше у меня против её папки ничего нет. Одно слово, и с тех пор он ни разу не позвонил.

Олеся отодвинула тарелку и посмотрела на меня.

— Ты мне сам рассказывал, что он про четверг переспросил, — сказала она. — И велел не брать выходной.

— Велел, велел. Только выходной я бы и так не взял, у меня проверка, какой выходной, — я махнул рукой. — А что он под этим шоу понимает, он не сказал, и я, дурак, не спросил. Сидел и кивал. Может, он оркестр пришлёт. Может, сам приедет, на быке.

— Значит, запомнил, — она встала и пошла к плите. — Миш, он четыре года ходил за своим первым местом и ни разу не бросил. Про четверг он тоже не забудет. Всё будет хорошо.

— Олесь, всё будет хорошо в акт не подошьёшь, — возразил я. — Мне бы бумагу. Хоть одну, с подписью повыше её.

— Бумаги у меня нет, — Олеся положила мне четвёртый. — Доедай.

Смолина вернулась в клинику в двадцать один пятьдесят, комендант отметил это время в протоколе, который вёл в голове с заступления на пост.

Уходила она со всеми, в куртке и с сумкой, а вернулась с магазинным пакетом. Дверь заперла на оба замка и подёргала ручку. Погасила верхний свет в холле, оставив лампу над стойкой. Феликс проследил за каждым действием и замечаний не нашёл.

— Екатерина Андреевна, — сказал он. — В графике на эту ночь значитесь вы. Убытие в двадцать один ноль пять графиком предусмотрено не было.

— Я ходила в магазин, комендант, — Смолина поставила пакет на стойку. — Ночь длинная, а к чаю в ординаторской одни сушки.

Из пакета она достала коробку фиников и кулёк грецких орехов. Феликс наклонил голову набок. Личный состав носил к чаю пряники, а Любовь Степановна время от времени приносила из дома выпечку, после которой Шестаков полчаса не мог работать. Финики в расположении появились впервые.

— Это десерт? — уточнил он.

— Полезный десерт, — сказала Смолина. — Сахар тот же, зато с клетчаткой. Тебе орех расколоть?

— Гарнизон состоит на вегетарианском довольствии, — ответил Феликс. — Но жест отмечаю.

Она кивнула и ушла ставить чайник. Вернувшись с кружкой, села за стойку и раскрыла журнал дежурств. Комендант бесшумно слетел на спинку стула напротив, Смолина подняла голову уже на скрип.

— Докладывай, — сказала она.

— Замки проверены трижды, — начал Феликс. — Шкаф с препаратами заперт, ключ на штатном месте. Стационар спокоен. Свинья спит в проходе, хамелеон на шкафу, барс на пледе у входа. Мшистый в изоляторе поел и лёг. Смоляная ласка в боксе, состояние без ухудшений. Объект за стеной в конце коридора ведёт себя тихо.

— Хорошо. Что думаешь про завтра?

Вопрос был задан всерьёз, Феликс оценил это отдельно. Мнением коменданта о завтрашнем дне за весь вечер никто не поинтересовался.

— Завтра на объект прибывает представитель надзорной бюрократии, — сказал он. — Бюрократию я презираю как класс. Однако бумаги у нас в порядке, я лично наблюдал, как их приводили в порядок. Моя задача на время проверки мне ясна. Я убываю в укрытие и храню молчание, какого бы труда оно мне ни стоило.

— Труда будет стоить, — согласилась Смолина.

— Будет, — признал Феликс. — Весь её прошлый визит я молчал, далось мне это тяжело.

Она улыбнулась краем рта, разломила финик и вынула косточку. Они поговорили ещё. Смолина спросила, зачем коменданту протокол, если его никто не читает. Феликс объяснил, что протокол ведётся для истории, а история читает всё. Разговор вышел приятный. С Екатериной Андреевной было хорошо разговаривать, потому что она слушала до конца фразы и не перебивала на слове «пролетариат».

В начале первого она сделала обход и записала его в журнал. Комендант вернулся на антресоль.

Без двадцати час Смолина встала из-за стойки и подошла к шкафу с картами. Карты были её рабочим инструментом, первое время Феликс смотрел на это спокойно. Она вытянула из нижнего ряда папку, где стояли карантинные, раскрыла её на стойке. Комендант видел корешок с зелёной наклейкой. Зелёным Любовь Степановна метила одну карту во всём шкафу, карту Мшистого, из-за которого завтра приезжала комиссия.

Смолина нашла нужный лист и разгладила его ладонью. Это был акт осмотра при поступлении, двойной, с печатью и схемой зверя, на которой главврач сам обвёл шею красной ручкой. Феликс помнил этот лист. Под сострижённым мхом у Мшистого нашли старый рубец от тугого фиксатора, и главврач приказал держать находку в тайне от владельца.

Она достала телефон, навела его на акт и сфотографировала. Перевернула лист и сняла оборот. Проверила оба снимка на экране, увеличив пальцами. Телефон убрала в карман халата, папку вернула в шкаф, точно на прежнее место.

Перья у коменданта на загривке встали дыбом.

Снимать документы в расположении запрещалось, главврач на прошлой неделе лично сказал это человеку в костюме. Екатерина Андреевна была старшим врачом и имела законный доступ к картам. Только доступ к бумаге и съёмка секретной бумаги на личный телефон в ночь перед комиссией проходили у Феликса по разным графам.

Клюв он открыл и тут же закрыл, потому что Смолина уже шла по коридору.

У двери кладовки она остановилась и оглянулась на холл. Комендант сидел на антресоли неподвижно, в тени, увидеть его оттуда она вряд ли могла. Смолина вошла в кладовку и прикрыла за собой дверь, оставив щель шириной в ладонь.

Феликс снялся с антресоли и сел на косяк процедурной, в трёх метрах от щели. Отсюда ему был виден край стеллажа и плечо Смолиной. Она стояла лицом к дальней стене, к той самой, за которой жил дракон, и держала ладонь на штукатурке.

Говорила она вполголоса. Слов комендант не разбирал, до него доходил только ровный тон, каким она объясняет хозяевам схему лечения. Несколько раз она замолкала и ждала. Отвечал ли ей кто-нибудь, Феликс не знал. С личным составом дракон разговаривал без звука, прямо в голову, а сейчас в голове у коменданта было пусто. Одно из двух, либо Вэллор молчал, либо беседовал с ней одной.

Прошло минут шесть, Феликс вёл счёт.

К исходу шестой минуты у него был готов текст. В тексте стояли слова «несанкционированный доступ» и «требую немедленных объяснений», а завершался он фразой про революционную бдительность. Комендант набрал в грудь воздуха и вспомнил прихожую.

На прошлой неделе он стоял на паркете в квартире главврача, главврач сидел перед ним на корточках и говорил тихо, отчего было только хуже. Обстановку ты понимаешь, говорил главврач, ты не понимаешь человека. С карниза в тот вечер высказался даже хамелеон, существо без убеждений и без хребта в политическом смысле. Ты берега перестал видеть, сказал хамелеон, следи за собой. Потом были шесть метров пешком до двери спальни и слова, которые комендант произнёс перед этой дверью. Я зарвался. Мне объяснили, и я со всем согласен.