— Эдвард может провернуть это? — спрашивает Рук. — Даже без электричества?

— Это немного усложняет задачу, — говорит Эдвард, разворачиваясь в кресле. В глазах у него тот самый огонёк — как в день, когда он согласился помочь мне взломать Цитадель несколько месяцев назад. — До каждого экрана не доберусь, но могу выйти на телефоны, если у них ещё есть заряд. И многие общественные экраны работают от накопленной энергии.

— Что мне говорить? — спрашиваю я.

Ада кладёт ладони мне на плечи. — Напомни людям, что существует другой путь. Что мы не обязаны принимать дорогу, которую за нас уже проложили. Туман — далеко не первая группа, пытавшаяся что-то изменить за эти годы. Мы лишь очередное звено длинной цепи тех, кто верил. Их останавливали. Избивали. Ломали. Но каждый задушенный акт неповиновения был маленькой искрой, питавшей пламя. Оно никогда не гасло… только дремало.

По спине проходит дрожь, пока я впитываю её слова. В комнате так тихо, что даже сквозь окна слышно далёкую драку.

Я открываю рот и снова закрываю. — Я? Правда?

— Ты хотела помочь, — говорит Ада. — И уже сделала очень многое. Но именно к этому мы все и шли. Я хочу, чтобы ты рассказала людям, что увидела в Тьера-Фрайс. Что увидела сегодня ночью. Расскажи им всё.

Рук берёт меня за руку и сжимает. Я поднимаю на него взгляд. Он ничего не говорит. Да и не нужно.

Просто смотрит на меня, потому что уже знает ответ.

— Да, — говорю я. — Конечно. Я это сделаю.

Ада широко улыбается. — Ты очень смелая молодая женщина. Надеюсь, родители тобой гордятся.

Я чувствую взгляд отца у себя на спине.

Гордится ли он мной? Он считал меня слабой. Обузой.

Полезной лишь в роли жены Нокса. А теперь?

Вдруг я понимаю: больше это не имеет значения.

Прежняя я хотела добиться его гордости. Но теперь мне не нужно его одобрение.

— Может, и гордятся, — говорю я. — Но, думаю, гораздо важнее, что я сама собой горжусь.

Ада наклоняется ближе и снова тепло улыбается. — Тогда надеюсь, что очень сильно.

Я киваю, горло сжимает от эмоций, а Рук снова сжимает мою руку. Затем притягивает к себе и обнимает одной рукой. — Если это хоть что-нибудь значит, я тоже тобой горжусь, — шепчет он.

Это значит всё.

Ада с Эдвардом несколько секунд совещаются, потом она поднимает камеру, стоящую в углу. Такую же, какими пользуются городские новостные группы: большой объектив, штатив. Она устанавливает её посреди комнаты, направляет на пустую стену и просит всех отойти. Я встаю перед камерой, смотрю в объектив и представляю, будто в его тёмном глазу отражается целая вселенная.

— Ты правда не против, если я расскажу всем о Тьера-Фрайс? — спрашиваю Рука. — Хочешь, чтобы они узнали всё?

Он кивает. — Пора им узнать правду целиком. Если после этого они всё равно захотят поддерживать Нью-Манхэттен и Щит — их выбор. Но эти люди наконец заслуживают знать, что происходит на самом деле.

Я киваю и глубоко вдыхаю.

— Готово? — спрашивает Ада у Эдварда.

— Почти, — отвечает он, печатая на клавиатуре. — Все уберите звук на телефонах. Сейчас пойдём в прямой эфир.

— Не нервничай, — говорит мне Ада. — У тебя всё получится.

— У тебя примерно пять минут, — добавляет Эдвард. — Потом у генератора кончится топливо и моя система вырубится.

Он нажимает ещё несколько клавиш, вытаскивает накопитель и возвращает Джастину. — Береги его, — говорит Эдвард. — Используйте эту информацию лучше, чем мы.

Джастин прячет его в карман. — Обещаю, так и будет.

И тогда все смотрят на меня.

— Готово, — говорит Эдвард. — Сейчас дам отсчёт.

— Просто говори от сердца, — говорит Рук, кладя ладонь себе на грудь.

Я киваю и поднимаю подбородок.

Расправляю плечи.

Глубоко вдыхаю.

И начинаю.

Глава 65

— Здравствуйте, — говорю я. Голос хрипит и застревает в горле. Я откашливаюсь, надеясь зазвучать увереннее. — Меня зовут Поэт Грейвс. Сегодня ночью я участвовала в операции, во время которой мы раскрыли множество секретов, о которых Щит нам лгал. И теперь я хочу рассказать вам правду.

Я замечаю, что несколько человек уже достали телефоны, и теперь моё лицо видно на их экранах. Я встречаюсь взглядом с Руком, стоящим за камерой со скрещёнными руками. Он беззвучно говорит: «У тебя отлично получается».

И я выкладываю всё. Тьера-Фрайс. Завесу. Неогорода. Родичей, живущих в дикой местности. Всё, что от них скрывали. Интересно, сколько людей сейчас это видят и сколько предпочли бы отвернуться, лишь бы не поверить моим словам.

Я рассказываю историю генерала Сол.

Настоящую.

О лекарстве.

О лжи.

— Сегодня ночью мы узнали, почему они скрывали это от нас, — говорю я.

Вижу, как трансляция переключается на запись, которую мы сделали раньше.

Я объясняю, что именно они видят.

— Вот как они обеспечивали город энергией, — говорю я. — Похищали невинных людей и подключали к своей сети. Запирали этих несчастных здесь, а всем остальным рассказывали, что опасны именно мы. Если вы когда-нибудь потеряли близкого из-за Гасителей, вероятно, именно поэтому.

На экране появляется запись с моим братом, и меня начинает трясти.

— Это мой брат, Рейн, — говорю я, и голос ломается. — Всё это время я думала, что он мёртв. А он был здесь. Осквернённый. Измученный. Украденный.

Эдвард разворачивается на стуле и крутит пальцем, показывая, что пора заканчивать.

— У них есть лекарство, — наконец говорю я. — И они скрывали его от нас, чтобы иметь возможность делать это. Вместо того чтобы лечить, они использовали нас.

— Я хочу сказать вам: вы больше не обязаны это принимать и становиться частью этого. Никогда не должно было иметь значения, родились вы Холлоу, когом или даже Хранителем. Нас вообще не должны были так делить. От этого выигрывал только Щит, и больше всего они боятся, что вы это поймёте. Вы можете сопротивляться. Требовать другого. Достоинства. Уважения. Равной доли того, что создал этот мир.

Эдвард подаёт следующий сигнал. Осталось тридцать секунд.

— Я думала, что понимаю своё место в этом мире, — продолжаю я. — Год назад вся моя жизнь уже была решена за меня. Я думала, что знаю свою судьбу. Но узнала: судьба не высечена в камне. Её можно изменить. Сдвинуть. Разбить, а потом… создать заново. У каждого из нас есть такая сила. В каждом из вас есть искра, которая способна потребовать большего.

Я моргаю.

Смотрю прямо в объектив.

Чувствую, как моя орбита перестаёт вращаться по прежнему пути и меняет направление.

— Я Поэт Грейвс. И впервые в жизни я свободна.

Глава 66

Генератор Эдварда глохнет, комната погружается в тишину, все экраны становятся чёрными. Рук уже идёт ко мне и заключает в кольцо рук.

— Это было идеально, — говорит он мне в макушку. — Ты идеальна.

Я цепляюсь за него и прячу лицо у основания шеи. Одежда всё ещё влажная, но сам он тёплый и крепкий.

— Нам пора, — прерывает нас голос. Это Фишер. Он смотрит в телефон, прокручивая экран большим пальцем. — Генерал-лейтенант Рей говорит, что в течение тридцати минут мы начинаем отход в Завесу. Мы донесли свою мысль.

Значит, пришло время выбирать.

Я до последнего избегала думать о том, что будет дальше.

Я только что раскрыла себя. Рассказала всё.

Моё лицо теперь повсюду. В Нью-Манхэттене я больше никогда не буду в безопасности.

Но всё это начала я. И другого исхода уже не хочу.

Я напрягаюсь, и Рук отстраняется, берёт моё лицо в ладони.

— Поэт?

— Я хочу быть с тобой, — шепчу я.

Он стирает слезу с моей щеки, когда другой, усиленный голос обрывает то, что он собирался сказать. Голос доносится с улицы.

— Вы окружены, — гремит он. — Выходите без оружия, руки вверх, и никто не пострадает.

— Генерал Сол, — говорит Генри, стоя у окна и глядя вниз. — Она нас нашла.

Мы расходимся и отдёргиваем шторы. Внизу действительно десятки гвардейцев и… генерал Сол.