Закончив, он отпускает меня и отходит. Я разворачиваюсь и вижу, что все взгляды прикованы к прибору, решающему мою судьбу. Я стою совершенно неподвижно и напоминаю себе дышать, но помогает мало. Голова кружится, живот сводит спазмом.

Через мгновение индикатор вспыхивает… зелёным.

Воздух со свистом вырывается из меня вместе с общим напряжением в зале. Я смотрю на отца; он едва заметно кивает и тут же отводит взгляд.

Майор Бёрч поворачивается к Щиту. — Чиста.

— Благодарю, — говорит канцлер Маркс, и Гасители занимают места у стены.

Открывается другая дверь, справа. Входят ещё трое: двое огромных Гасителей по бокам от доктора Эзе в лабораторном халате, её длинные тёмные косы собраны у затылка. На фоне этих громадин она кажется совсем крошечной. Чем они вообще кормят этих парней?

Она бросает на меня взгляд, и тугой комок в груди немного отпускает. В тот день, когда мы были в Темпестаде и видели хладнокровную демонстрацию, в которой убили Холлоу, доктор сказала, что ей можно доверять.

Гасители выводят её вперёд и ставят перед членами Щита. Через секунду оставляют одну. Она стоит, сцепив руки за спиной и расправив плечи.

— Доктор Ада Эзе, — говорит канцлер Маркс. — Благодарю, что пришли.

— Разумеется, — отвечает она. Стоит вполоборота, поэтому выражения лица я не вижу. — Всё, что поможет прояснить ситуацию.

— Вы проводили обследование обвиняемой и проверяли уровень её устойчивости к Искре? — продолжает Маркс, и доктор кивает.

— Как и у всех кадетов Штормовой гвардии.

— И ничего необычного не заметили?

Она качает головой. — Ничего. У неё действительно выше среднего способность выдерживать и заземлять Искру, но показатели вполне укладываются в норму.

— Почему они выше среднего? — на этот раз спрашивает канцлер Орсен.

Он наверняка знает ответ, но, похоже, спрашивает ради присутствующих.

Доктор пожимает плечами. — Как и с любой врождённой способностью. Сочетание генетики и удачи.

— Вы проверяли её после первоначального этапа? — спрашивает генерал Сол. Я уверена, она тоже знает ответ и лишь уточняет для публики. В углу кто-то лихорадочно делает записи на планшете, и я думаю, попадут ли подробности моего суда в новостную ленту. Не могу понять, поможет это мне или навредит.

— Конечно, — отвечает доктор Эзе. — По мере обучения кадетов Штормовой гвардии мы внимательно следим за их реакцией на всё более сильные дозы гальванической энергии. В большинстве случаев со временем устойчивость растёт.

— А в остальных?

— В остальных прогресса просто нет. У некоторых людей отсутствуют необходимые эволюционные предпосылки. Как вам хорошо известно, генерал, в таком случае им предлагают другие должности в Темпестаде, вне передовой.

— А что происходило с Поэт? — спрашивает Сол.

— Обычный прогресс, характерный для перспективного кадета Штормовой гвардии.

— А как насчёт подготовки Разрушителя? — спрашивает Сол.

— Да, — кивает доктор Эзе. — Я бы не удивилась, если со временем она прошла отбор на подготовку Разрушителей.

Я стою неподвижно, пока её засыпают вопросами. Доктор Эзе лжёт. Я уверена. Под присягой. Перед всем Щитом. Она лжёт ради меня — наверняка по просьбе генерала Сол. Сколько ещё людей в этом участвует?

Пока её расспрашивают о науке, стоящей за эволюционным процессом, из-за которого появляются Хранители, я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на надвигающийся шторм. Она набирает силу, облака вздуваются и перекатываются. Интересно, не придётся ли генералу Сол уйти и оставить меня без союзника.

Я замечаю, как она смотрит в окно; между бровями появляется тревожная складка. Она проверяет что-то на часах и снова переводит внимание на суд.

Наконец Щит заканчивает с доктором Эзе, и её уводят. Я пытаюсь поймать её взгляд, но она не смотрит в мою сторону.

Следующим появляется Генри, и от облегчения я едва не оседаю на пол. Не знаю, пришёл ли он говорить в мою защиту, но само его присутствие всегда успокаивает. Он кивает мне, плотно сжав губы, прежде чем его ставят перед Щитом.

— Лейтенант Генри Кроуфорд, — произносит Маркс. — Расскажите, в каких отношениях вы состоите с обвиняемой.

Генри сцепляет руки за спиной и расставляет ноги. — Я был её инструктором Штормовой гвардии в Академии Эмери.

— Что-нибудь ещё?

— До смерти её брата я состоял с ним в отношениях.

На последнем слове его голос становится тише, и я смотрю на родителей. Мама держится за горло, а отец сидит, положив руку на спинку её стула и закинув ногу на ногу, и без всякого выражения смотрит на Генри.

— Вы хорошо её знаете?

— Не особенно, — отвечает Генри. — До смерти её брата мы почти не общались лично, а во время её подготовки наши отношения оставались исключительно учебными.

— Замечали в ней что-нибудь необычное?

— Ничего, канцлер. Она была талантливым и целеустремлённым кадетом, как и её брат.

От этих слов в горле встаёт ком, к глазам подступают слёзы. Я так хорошо научилась подавлять эмоции, которые неизменно всплывают при упоминании Рейна. Но сейчас они возвращаются, бурля под кожей и напоминая, что я потеряла. Плечи Генри едва заметно дёргаются, будто ему хочется повернуться ко мне.

— Во время кадетских симуляций вы не видели ничего, что могло бы вызвать тревогу? — спрашивает генерал Сол.

И снова Генри защищает меня, уверяя Щит, что никакой я не урод.

Следующие десять минут они пытаются вынудить его обвинить меня хоть в чём-нибудь. Но он всё время остаётся невозмутимым. Спокойным. Собранным. Мне хочется кричать, но, кажется, никто уже не обращает на меня внимания. Наверное, оно и к лучшему.

Когда Генри уводят, его сменяют ещё несколько человек из кадетской программы, включая наших других инструкторов — Бруклин и Чендлера. Все отвечают примерно одно и то же: я была хорошим кадетом, перспективным, совершенно нормальным. Суд продолжается, а я переминаюсь с ноги на ногу. Теперь меня мучает уже не шторм. Я просто устала стоять. Неужели нельзя было хотя бы стул дать?

Когда уводят последнего инструктора, дверь снова открывается, и при виде следующего свидетеля у меня словно застывает воздух в лёгких.

Это было неизбежно. Наш момент настал.

Тринити.

Глава 23

Сначала она на меня не смотрит.

Пока её ведут через зал, она не отрывает взгляда от своих ног. Без макияжа, в бордовой рубашке и чёрных брюках новобранца отряда Гасителей, рыжие волосы собраны в высокий хвост, концы которого касаются плеч.

Я гадала, что почувствую, когда снова её увижу. Ярость? Боль? Разочарование? Неудивительно, что всё сразу. А вот чего я не ожидала — жалости. Есть что-то маленькое и жалкое в ссутуленных плечах и согнутой спине.

Наконец она поднимает глаза, набравшись смелости признать моё присутствие. Под глазами тёмные круги, кожа бледнее обычного, и на ней резко выделяются веснушки. У неё всегда были сложные отношения с этими веснушками — то любовь, то ненависть.

Я отвечаю только ледяным взглядом. Она моргает и тяжело сглатывает. Несколько секунд не двигается, просто смотрит на меня, будто ждёт нападения. Я склоняю голову и приподнимаю бровь, словно предлагая ей сказать или сделать хоть что-нибудь, чтобы вывести меня из себя. Напоминаю себе: если я вообще отсюда выйду, по плану мне придётся с ней подружиться. Выведать её секреты. Значит, нужно научиться управлять своей злостью.

Я никогда, никогда не прощу ей то, что она сделала. Но мне всё же придётся каким-то образом убедить её, будто я уже всё забыла.

— Робинс, — раздаётся резкий голос. Майор Бёрч заставляет её повернуться к нему. — Вы будете отвечать на вопросы Щита.

Ненавижу, что не вижу её лица. Я хочу смотреть ей в глаза, когда она будет объяснять, почему предала меня.

— Рекрут Робинс, — говорит канцлер Маркс. — Расскажите, пожалуйста, откуда вы знаете обвиняемую.

— Мы были лучшими подругами со второго класса, — медленно отвечает она. — Были, наверное.