Ещё руки. Ещё борьба. Я кричу. Визжу. В ушах звенит, голос срывается. Кажется, сам воздух вокруг меня рвётся на части.
Отец подходит ближе. Глаза тёмные, лицо мрачное.
— Поэт, пожалуйста, — говорит он тихо, почти умоляя.
— Грейди, разберись с ней! — слышу я голос генерала. — Если ты не способен её контролировать, мне придётся расторгнуть нашу сделку.
Рука отца обхватывает меня за плечо.
Я слишком хорошо знаю эту холодную, твёрдую хватку.
Зрение сужается, края мира расплываются.
Лоб покрывается потом.
Дыхание рвётся на короткие клочки.
Я думала… думала, что уже справилась с этим.
Со страхом. С тошнотворным комком в животе, который возникал всякий раз, когда он ко мне прикасался.
Всё вокруг темнеет, и я вижу, как его руки тянутся ко мне.
Бледные на фоне теней, готовые обжечь вспышкой ярости.
Я слышу хруст костей.
Крик мамы. Рейн пытается утащить меня в безопасное место.
Все нити, связывающие меня с землёй, рвутся. Я превращаюсь в пенящийся огненный шар. В кипящую массу лжи и растерянности.
Зубы. Волосы. Кожа. Плоть.
— Не трогай меня! — кричу я ему. — Никогда, блядь, больше меня не трогай!
Чувствую укол, и мысли начинают плыть.
— Поэт, пожалуйста! — Голос отца отдаляется. Глохнет.
Но в его мольбе нет той ледяной ярости, которую я знаю слишком хорошо.
Вместо неё я слышу страх.
И именно это пугает меня сильнее всего.
Я покачиваюсь, свет вокруг расплывается.
Мне что-то вкололи. Я пытаюсь бежать, но ноги не слушаются. Теперь заберут и меня. Я хотела помочь Руку, а в итоге всё, блядь, испортила.
Завеса идёт сюда.
Нужно кому-то сказать. Нужно защитить маму. Домино. Джорни. Туман.
Я всех подвела.
Я начинаю падать вперёд, но кто-то подхватывает меня, прежде чем мир окончательно закручивается. А потом я уже ничего не чувствую.
Глава 56
Просыпаюсь я в своей детской комнате. Постель мягкая и пахнет до боли знакомо. Шторы задёрнуты. В углу горит лампа, а на прикроватной тумбочке стоит кружка, от которой поднимается пар.
Я пытаюсь вспомнить, что произошло. Я ворвалась в кабинет генерала Сол и потребовала отпустить Рука. Небеса, о чём я только думала? Я была в ярости. И в ужасе. И не без причины. Но, скорее всего, только всё ухудшила.
Какой-то звук привлекает моё внимание к креслу в углу. Там сидит мама и работает над одним из своих лоскутных одеял. Цветная ткань лежит у неё на коленях, а я смотрю, как ловко она двигает иглой с ниткой; между бровями залегла сосредоточенная складка. Вспоминаю день, когда проснулась и увидела, как Рук зашивает Тедди, и меня поражает сходство. С тех пор изменилось так много.
— Мам, — шепчу я. Она тут же откладывает шитьё, подходит и садится на край кровати.
— Поэт, — говорит она, касается моей щеки и убирает волосы с лица. — Как ты себя чувствуешь?
Я качаю головой и зажмуриваюсь. — Не знаю. Что произошло? Почему я здесь? Почему меня не арестовали?
— Вмешался твой отец, — отвечает она. — Никсия согласилась позволить нам самим с тобой разобраться.
Ну конечно. Он всегда вроде бы меня защищает — но не совсем. Благодаря отцу мне позволяли многое, но вместо благодарности я чувствую только раздражение. Ненавижу это. Мне не нужна его защита. Я бы предпочла иметь отца, которому могу доверять, а не всё это.
Я должна сидеть в камере. Должна понести наказание за то, что сделала.
Я смотрю на маму, потому что её ответ кажется мне не до конца правдивым.
Я что-то забываю, но голова всё ещё в тумане после того, чем меня вырубили.
— У тебя была истерика, — продолжает она. — Ты кричала из-за этого мальчика. Не хочу говорить «я же тебе говорила»…
— Тогда не говори, — перебиваю я. — Не говори того, о чём потом пожалеешь. И того, что разлучит нас ещё сильнее. Его обвинили несправедливо. Они не имели права его забирать.
— Но он опасен, — шепчет она. — Даже если он не убивал тех людей, он заражён. Когда я думаю, что ты оставалась с ним одна и что могло случиться…
Я смотрю ей в лицо. На распахнутые от тревоги глаза.
— Мам, — говорю я. — Ты правда не знаешь?
В её взгляде что-то меняется. Отрицание. Отказ признать то, что всё это время было у неё перед глазами. Я не злюсь, но… разочарована.
— Не знаю чего? — спрашивает она едва слышно.
— Что она невосприимчива к штормам, — раздаётся голос от двери. Отец стоит там, засунув руки в карманы и прислонившись к косяку.
Возвращаются обрывки воспоминаний. Его руки тянутся ко мне, когда он пытался меня успокоить. Как я сорвалась из-за его прикосновения.
Мама моргает, её плечи опускаются, и она делает рваный вдох. — Я…
— Ты должна была знать, — говорю я. — Пожалуйста, скажи, что хотя бы подозревала.
Мне нужно верить, что она хоть немного меня видела.
— Конечно, подозревала, — отвечает она. — Но я… я не хотела это признавать.
— Ты так меня стыдилась?
— О, милая. — Её глаза наполняются слезами. — Вовсе нет. Я никогда не могла бы тебя стыдиться. Мне было страшно. Наверное, я решила, что если буду это игнорировать, всё само исчезнет.
— Ты же понимаешь, что так не бывает, — отвечаю я, переходя почти на шёпот. Мама много раз меня подводила, но, пожалуй, никогда меня так не бесила её привычка прятать голову в песок. — А Рейн?
Она сглатывает и смотрит на отца — этого уже достаточно для ответа. Он входит в комнату, прислоняется к стене и складывает руки на груди. — Это бремя легло на обоих наших детей, и я сделал всё, что мог, чтобы защитить от него вас всех.
Мама опускает взгляд на руки, которые скручивает на коленях.
— Прости, — говорит она. — Я не должна была притворяться, что ничего не происходит. Мне следовало быть смелее. — Потом она смотрит на отца. — Почему ты просто мне не сказал? Ты и правда считал меня настолько слабой?
— Я надеялся, что ты никогда не узнаешь, — отвечает он, проигнорировав второй вопрос.
Кажется, это одна из самых правдивых вещей, которые он когда-либо ей говорил.
— Значит, мы все жили во лжи, — говорю я. — Одна большая счастливая семья обманщиков.
Я откидываюсь на подушку и смотрю в потолок. Несколько долгих мгновений никто не говорит.
— И что теперь? — спрашивает мама, и я поворачиваюсь к ней.
— В смысле?
— Я имею в виду… ты в безопасности? А если кто-нибудь ещё узнает?
В её лице столько тревоги, глаза блестят от слёз.
— Нет, не думаю, что здесь я в безопасности, — отвечаю я. — Скоро мне придётся уйти.
— Куда?
— Пока не знаю. Есть столько всего, о чём ты не знаешь.
— Расскажи, — шепчет она. — Я готова услышать всё.
В прошлый раз, когда я была в этой квартире, отец не давал мне говорить в этих стенах, боясь, что нас подслушают. Я жду, что он возразит, но он лишь кивает. Возможно, теперь я понимаю почему: он смотрит на меня с осторожностью человека, который осознаёт, что всё сейчас изменится навсегда.
Может, уже неважно, кто нас услышит.
И я выкладываю всё. Все карты на стол. Почти без утайки.
Рассказываю маме обо всём, включая то, что увидела в Завесе, и про лекарство. Рассказываю, кто я на самом деле. Всё, чего она не знала, и кое-что, чего не знал даже отец. Единственное, о чём я молчу, — Туман.
Когда я заканчиваю, они оба смотрят на меня настороженно, словно впервые понимают, кто перед ними.
— Понятно, — говорит мама, хотя я не уверена, что это правда. И всё же она держится лучше, чем я ожидала. — Ты солгал Щиту? — спрашивает она отца. — Чтобы защитить наших детей?
— Да, — отвечает он. — И сделал бы это ещё сто раз.
Она смотрит на него, и в её лице на мгновение появляется что-то, что напоминает: когда-то она действительно его любила. Я понимаю, что мы обе надеялись. Ждали, что он станет тем мужчиной, который был нам нужен. Я уже давно смирилась, что для меня он таким не станет, но какая-то её часть до сих пор цепляется за эту надежду.
